Журнал «Волга» опубликовал новую повесть братского прозаика Александра Кузьменкова «Десятая годовщина». На сей раз местный сочинитель избрал своими героями декабристов, чей мятеж, по прихоти автора, увенчался удачей…
В выборе темы Кузьменков не оригинален, – как, впрочем, и всегда. Написать альтернативную историю декабристов пытались многие. Первым, как ни странно, стал маститый историк Натан Эйдельман. Потом тему разрабатывали Лев Вершинин и Юлия Глезарова. Но «Десятая годовщина» – пожалуй, первая попытка вписать героев Сенатской площади в паттерн русской исторической цикличности. Победа Рылеева, Муравьева & Co для автора мало что значит, – куда важнее, будет ли от нее хоть какой-нибудь прок?
Итак, осень 1835 года. Вот-вот минет десять лет с тех пор, как Российская Империя стала Российской Республикой. Однако разница между ними практически неощутима. Формально у власти Временное Верховное правление, фактически страной правит диктатор Пестель, глава тайной полиции. Вчерашние рыцари свободы стали строгими цензорами (Кюхельбекер), пристрастными судьями (Рылеев), казнокрадами (Оболенский). Главная забота государственных мужей – любой ценой удержаться у кормила. Потому в Российской Республике 1835 года действует жесткое Уголовное Уложение (нумерация его статей странным образом совпадает с УК РФ) и процветает политический сыск. Народ по-пушкински безмолвствует, – однако податей хронически не платит…
Вот тут автор задает извечный наш вопрос: кому на Руси жить хорошо? Победителям-декабристам? Вряд ли: слишком боятся завтрашнего дня, тяжела им шапка Мономаха. Интеллигенции? Тоже вряд ли. Грибоедов за невосторженный образ мыслей отстранен от дипломатии и медленно спивается в Грузии. Чаадаев объявлен сумасшедшим. Нелепо гибнет в любовном соперничестве Пушкин. По-видимому, погибнет и Лермонтов, сосланный на Кавказ за матерные стихи. Народу? Тем более невозможно: хлеб дорожает, а бумажный рубль на глазах обесценивается – 16 копеек серебром вместо царских 25.
Из всех героев повести благоденствуют лишь двое. Фаддей Булгарин, беспринципный газетчик, верткий продавец новостей при любой власти – как рыба в воде. По меткому замечанию автора – «…был сволочь, мелкий бес, а потому проще пареной репы прост и понятен, – и, слава Богу, не таил в себе никакой мороки..» Недурно чувствует себя Наталья Гончарова – у Кузьменкова она незамужняя светская львица, дорогая содержанка, законодательница вкусов и приличий (опять-таки странное совпадение с нынешними гламурными дивами). Что, по большому счету, не удивляет. Представители двух древнейших профессий будут востребованы и монархией, и республикой.
Получается, для них все и делалось: для них поднимался Черниговский полк, для них был убит император, для них столицу перенесли из Питера в Нижний Новгород… Результат, мягко говоря, неутешительный. Но, по Кузьменкову, иного нам не дано. В авторском предисловии к «Десятой годовщине» говорится:
«Россия – синоним упущенной возможности. Отсюда общая любовь к сослагательному наклонению: если бы не убили Александра II… если бы победил Деникин… если бы президентом стал Примаков… etc.
Но: ни одна власть в России не является верховной. Максима Плутарха – «Ты правишь, но и тобою правят» – это как раз про нас. Любой здешний правитель становится заложником жестких условий: от скверного климата до непобедимой отрицательной селекции. Потому история наша нелинейна. Мы обречены подтверждать Екклезиаста: что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться.
«Начало» и «конец» в русском языке – слова родственные, едва ли не однокоренные. Конечный пункт для нас неизбежно становится отправной точкой. Тому в истории мы тьму примеров слышим. Аракчеев родил декабристов, декабристы родили Государственный Приказ Благочиния, аракчеевщину в кубе. Ленин, сокрушив Российскую Империю, основал ее заново. Ельцин начал борьбой с привилегиями, а кончил борьбой за привилегии. И прочая, прочая, прочая.
Подлинный наш герб – не двуглавый орел, не серп и молот, а замкнутый круг».
Отечество наше уже который век подряд толчет в политической ступе дистилированную воду безвременья. Оттого любая русская революция оборачивается косметическим ремонтом системы, никак не больше. Троцкий в 1939 году писал: Октябрь не имел смысла, поскольку пролетариат без боя сдал власть бюрократии. То же самое мы видели воочию в 1992. А чиновник, – он всегда чиновник: что при царе-батюшке, что при КПСС, что при «Единой России». Смысл его бытия, независимо от эпохи, – самосохраниться, уничтожая несогласных, лишая их свободы слова и свободы дела.
Кстати, а есть ли в Российской Республике 1835 года несогласные? Само собой, – нам без оппозиции никак нельзя. Студенты Московского университета, прекраснодушные мечтатели, готовят заговор и замышляют теракты. Хотели как лучше, а вышло как всегда: заговор оказывается под контролем тайной полиции, – та желает чужими руками расчистить дорогу во власть для молодой поросли мздоимцев и карьеристов (и это странным образом знакомо)…
Подведем итоги. Дотошные исследователи подсчитали: в первой половине XIX века в России было 1600 тайных обществ. Свою строку в анналы удалось вписать одним лишь декабристам, – ибо это воистину были лучшие из лучших. Но и национальной элите, считает Кузьменков, не по силам сдвинуть с места ржавые шестерни российской жизни. Автор устраивает читателю лобовое столкновение с еще одним извечным вопросом: что делать?
Прямого ответа Кузьменков не дает – ни в прозе, ни в жизни. Но любит при случае цитировать классика: «Что делать? Жить, пока живется, есть сухой хлеб, когда нет ростбифа, и вообще не мечтать о пальмах, если под ногами сугробы».
Сложно сказать, устроит ли читателя столь безотрадный взгляд на русскую историю. Впрочем, простите за каламбур, это уже совсем другая история…
повесть читать здесь - http://magazines.russ.ru/volga/2010/5/ku3.html
Об авторе:
Александр Кузьменков – прозаик, эссеист. Родился в 1962 году в Нижнем Тагиле. Окончил педагогический институт, был учителем, монтером пути, рабочим черной и цветной металлургии, журналистом. Автор книг «Бахмутовские хроники», «День облачный», «Корабль уродов». Печатался в журналах «Волга», «День и ночь» (Красноярск), «Новый берег» (Дания), интернет-издании «Круги», издательстве «Franc-tireur USA». Лауреат литературной премии «Серебряная пуля» (США, 2009). Безработный. Живет в Братске.
Той ночью позвонили невпопад.
Я спал, как ствол, а сын, как малый веник,
И только сердце разом – на попа,
Как пред войной или утерей денег.
Мы с сыном живы, как на небесах.
Не знаем дней, не помним о часах,
Не водим баб, не осуждаем власти,
Беседуем неспешно, по мужски,
Включаем телевизор от тоски,
Гостей не ждем и уплетаем сласти.
Глухая ночь, невнятные дела.
Темно дышать, хоть лампочка цела,
Душа блажит, и томно ей, и тошно.
Смотрю в глазок, а там белым-бела
Стоит она, кого там нету точно,
Поскольку третий год, как умерла.
Глядит – не вижу. Говорит – а я
Оглох, не разбираю ничего –
Сам хоронил! Сам провожал до ямы!
Хотел и сам остаться в яме той,
Сам бросил горсть, сам укрывал плитой,
Сам резал вены, сам заштопал шрамы.
И вот она пришла к себе домой.
Ночь нежная, как сыр в слезах и дырах,
И знаю, что жена – в земле сырой,
А все-таки дивлюсь, как на подарок.
Припомнил все, что бабки говорят:
Мол, впустишь, – и с когтями налетят,
Перекрестись – рассыплется, как пудра.
Дрожу, как лес, шарахаюсь, как зверь,
Но – что ж теперь? – нашариваю дверь,
И открываю, и за дверью утро.
В чужой обувке, в мамином платке,
Чуть волосы длинней, чуть щеки впали,
Без зонтика, без сумки, налегке,
Да помнится, без них и отпевали.
И улыбается, как Божий день.
А руки-то замерзли, ну надень,
И куртку ей сую, какая ближе,
Наш сын бормочет, думая во сне,
А тут – она: то к двери, то к стене,
То вижу я ее, а то не вижу,
То вижу: вот. Тихонечко, как встарь,
Сидим на кухне, чайник выкипает,
А сердце озирается, как тварь,
Когда ее на рынке покупают.
Туда-сюда, на край и на краю,
Сперва "она", потом – "не узнаю",
Сперва "оно", потом – "сейчас завою".
Она-оно и впрямь, как не своя,
Попросишь: "ты?", – ответит глухо: "я",
И вновь сидит, как ватник с головою.
Я плед принес, я переставил стул.
(– Как там, темно? Тепло? Неволя? Воля?)
Я к сыну заглянул и подоткнул.
(– Спроси о нем, о мне, о тяжело ли?)
Она молчит, и волосы в пыли,
Как будто под землей на край земли
Все шла и шла, и вышла, где попало.
И сидя спит, дыша и не дыша.
И я при ней, реша и не реша,
Хочу ли я, чтобы она пропала.
И – не пропала, хоть перекрестил.
Слегка осела. Малость потемнела.
Чуть простонала от утраты сил.
А может, просто руку потянула.
Еще немного, и проснется сын.
Захочет молока и колбасы,
Пройдет на кухню, где она за чаем.
Откроет дверь. Потом откроет рот.
Она ему намажет бутерброд.
И это – счастье, мы его и чаем.
А я ведь помню, как оно – оно,
Когда полгода, как похоронили,
И как себя положишь под окно
И там лежишь обмылком карамели.
Как учишься вставать топ-топ без тапок.
Как регулировать сердечный топот.
Как ставить суп. Как – видишь? – не курить.
Как замечать, что на рубашке пятна,
И обращать рыдания обратно,
К источнику, и воду перекрыть.
Как засыпать душой, как порошком,
Недавнее безоблачное фото, –
УмнУю куклу с розовым брюшком,
Улыбку без отчетливого фона,
Два глаза, уверяющие: "друг".
Смешное платье. Очертанья рук.
Грядущее – последнюю надежду,
Ту, будущую женщину, в раю
Ходящую, твою и не твою,
В посмертную одетую одежду.
– Как добиралась? Долго ли ждала?
Как дом нашла? Как вспоминала номер?
Замерзла? Где очнулась? Как дела?
(Весь свет включен, как будто кто-то помер.)
Поспи еще немного, полчаса.
Напра-нале шаги и голоса,
Соседи, как под радио, проснулись,
И странно мне – еще совсем темно,
Но чудно знать: как выглянешь в окно –
Весь двор в огнях, как будто в с е вернулись.
Все мамы-папы, жены-дочеря,
Пугая новым, радуя знакомым,
Воскресли и вернулись вечерять,
И засветло являются знакомым.
Из крематорской пыли номерной,
Со всех погостов памяти земной,
Из мглы пустынь, из сердцевины вьюги, –
Одолевают внешнюю тюрьму,
Переплывают внутреннюю тьму
И заново нуждаются друг в друге.
Еще немного, и проснется сын.
Захочет молока и колбасы,
Пройдет на кухню, где сидим за чаем.
Откроет дверь. Потом откроет рот.
Жена ему намажет бутерброд.
И это – счастье, а его и чаем.
– Бежала шла бежала впереди
Качнулся свет как лезвие в груди
Еще сильней бежала шла устала
Лежала на земле обратно шла
На нет сошла бы и совсем ушла
Да утро наступило и настало.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
