Шёл как-то греческий кузнец по яйле. Шёл. Устал. Остановился у горы, присел. Сидит в тени шелковицы, отдыхает, с земли сладкие ягоды около себя собирает и в рот складывает. Вкусно.
- Стой, – сам себе говорит кузнец (правильно, а кому ещё говорить, ведь вокруг нет никого), – красиво здесь, высоко, дышится легко и свободно. Гора дымится, как будто ждёт, что я горн раздую и буду мечи да орала ковать. Дай-ка, остановлюсь в этом благословенном месте. – И остался кузнец на горе. Построил кузницу, стал работать.
Когда греки мимо проходили (а греки всегда где-то ходили, такие уж они греки беспокойные люди), видели дымящуюся гору и друг другу кричали: - Фуна, фуна, – мол, дымится вершина, фу!
Да так и приклеилось это имя к крепости, которую выстроили у подножия (наверное, те же самые беспокойные греки). В те времена много лихих людей по дорогам-то ходило. Без крепости никак нельзя было – ограбят или того хуже убьют. Стены возводили вокруг каждого поселения…
А кузнец тот был не простой, он не только железо ковал. Любил, бывало, выйти с молотом да зубилом к скалам и высечь что-то незатейливое, палец, например, или грибок гигантских размеров. Возможно, это был предок известного ныне скульптора. Мало ему было мечей, душа требовала чего-то большого! Кстати, очень похож размах на наш русский: эх, раззудись плечо, размахнись рука… Не давала творческая мысль покоя, вот и пользовал он окружающие скалы. Красоту создавал не на час, на века. Самую большую колонну в 25 метров высек. Это ж какой силы был кузнец! Не чета нынешним…
Люди в крепости у подножия только дивились, но никто поперёк слова не говорил. Попробуй, скажи такому что-то против. Это ж кузнец! Он раздумывать не будет, сначала махнёт рукой, а потом посмотрит, кто это там зудит. Никому не хотелось получать участь комара, поэтому никто к кузнецу и не приставал с надоедливыми вопросами, зачем да почему. Хочет он горы долбить, пусть долбит, лишь бы делу не мешало, лишь бы не серчал, грозой не хмурился, да молниями не сверкал из-под густых бровей.
А ещё любил кузнец утром или вечером, когда туман шапкой нахлобучивался на гору, смотреть, как оживают его творения, двигаются, меняют очертания в белёсом колышущемся киселе, то демоном почудятся, то ангелом вспорхнут, то вороном проковыляют, то кошкой проскользнут… А он, как ребёнок, хохотал, падая на спину и держась за живот, аж горы тряслись. Весёлый был титан. Создал потеху себе и людям, аттракцион «Долина привидений». Ни разу не пропускал «представления». Как только туман сгущался, кузнец прекращал работу, садился в первый ряд (честно говоря, других и не было), на самое почётное место – ровную, выглаженную ветром столешницу горы, – и смотрел, как театр теней даёт очередное представление. Кстати, спектакли ни разу не повторились. За все века! Умели же строить раньше…
И по сию пору аттракцион действует.
Приезжаете в крепость Фуна, молитесь, чтобы туман заполнил пространство долины и попадаете в прекрасную сказку с драконами, принцами на конях и принцессами в каменных замках. Ну, и всяких других существ, каких только ваша фантазия создать пожелает.
Лишь бы жить, лишь бы пальцами трогать,
лишь бы помнить, как подле моста
снег по-женски закидывал локоть,
и была его кожа чиста.
Уважать драгоценную важность
снега, павшего в руки твои,
и нести в себе зимнюю влажность
и такое терпенье любви.
Да уж поздно. О милая! Стыну
и старею.
О взлет наших лиц —
в снегопаданье, в бархат, в пустыню,
как в уют старомодных кулис.
Было ль это? Как чисто, как крупно
снег летит… И, наверно, как встарь,
с январем побрататься нетрудно.
Но минуй меня, брат мой, январь.
Пролетание и прохожденье —
твой урок я усвоил, зима.
Уводящее в вечность движенье
омывает нас, сводит с ума.
Дорогая, с каким снегопадом
я тебя отпустил в белизну
в синем, синеньком, синеватом
том пальтишке — одну, о одну?
Твоего я не выследил следа
и не выгадал выгоды нам —
я следил расстилание снега,
его склонность к лиловым тонам.
Как подумаю — радуг неровность,
гром небесный, и звезды, и дым —
о, какая нависла огромность
над печальным сердечком твоим.
Но с тех пор, властью всех твоих качеств,
снег целует и губит меня.
О запинок, улыбок, чудачеств
снегопад среди белого дня!
Ты меня не утешишь свободой,
и в великом терпенье любви
всею белой и синей природой
ты ложишься на плечи мои.
Как снежит… И стою я под снегом
на мосту, между двух фонарей,
как под плачем твоим, как под смехом,
как под вечной заботой твоей.
Все играешь, метелишь, хлопочешь.
жалься же, наконец, надо мной —
как-нибудь, как угодно, как хочешь,
только дай разминуться с зимой.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
