Ну, почему, всегда, когда я раскрываю зонтик, непременно попадаю в дурацкую ситуацию? Взять хотя бы прошлогодний случай, когда мы с подружкой решили пройтись по парку.
Уж как мы собирались, красились, друг дружке волосы завивали – готовились к возможной встрече со своей судьбой, в общем. Всё это время её зонтик стоял тихохонько в углу, у шкафа, никого не беспокоя. И зачем только Людка взяла его с собой? Ах да, она же считала, что он последний штрих к её томному образу. Ну не знаю, не знаю, во всяком случае, когда дождь стал накрапывать, раскрыть зонт она почему-то попросила меня. Ей, видите ли, мороженое в руке мешало это сделать. И я хороша, знаю же, что нельзя мне с зонтами связываться, даже дома не держу, а тут беспрекословно взяла и стала открывать его.
Мимо как раз проходил высокий голубоглазый молодой человек. Ну, я ж неравнодушна к такому типажу. Глаза голубые, волосы вьющиеся, плечи широкие, попа... Отвлеклась я что-то. Ну так вот, он проходил, и мне захотелось привлечь его внимание. Кокетливо согнув в колене ногу, приподняла над головой зонт и эффектно раскрыла. Да уж, эффектно – не то слово. Зацепившись за спицы, над моей головой гордо реяло полотнище – не флага, нет. Ой, ну что я слова подбираю, себе-то можно говорить как есть – большие, тёплые, с начёсом, висели надо мной трусы. И ведь не какие-нибудь изящные кружевные, а огромные, как панталоны. Как они попали в зонт, мы с подружкой потом поняли – из шкафа вывалились. Но какое это было зрелище, когда они предстали вдруг на всеобщее обозрение! Внимание молодого человека они, конечно, привлекли. Но не то, не которое я рассчитывала. Хотя потом, когда вспоминала его лицо обалдевшее, и самой смешно было.
А взять тот случай, на море. Ну откуда мне было знать, что моя карма связана с любыми зонтами, и пляжными в том числе! До сих пор вспоминать обидно. И ведь ничто не предвещало, как говорится. Море тихо шумело, толстые, ленивые чайки кричали над головой. Я топала по песку, с лежанкой в руках и зонтом под мышкой, выбирала местечко посвободнее. Определилась, стала размещаться, раскрыла зонт и заметила, как под ногами что-то блеснуло. Нагнулась и увидела золотое обручальное колечко. Подняла, стала рассматривать, а за спиной гулкий голос: «Моё!»
Толстая рука с волосатыми пальцами мигом схватила находку. Я обернулась и увидела огромного мужика, который пытался натянуть его на мизинец. Не налезло. Он заметил мой взгляд, улыбнулся и заявил: «Давно уж мало, я его на цепочке вместо кулона носил. Обронил вот».
- Так здесь и цепочка где-нибудь, - засуетилась я.
- Не, она в номере, - остановил меня дядька. Окинул меня взглядом и продолжил. - Хочешь, покажу? У меня и бутылочка вкусного есть.
- Вы ведь женаты? - поразилась я.
- Ну и дура, - отрезал мужик, отвернулся и ушёл. А спустя время уже вёл к корпусам двух смешливых красоток.
Я прикрыла глаза и вдруг услышала рядом горестные причитания:
- Потерял! В последний день отпуска!
По пляжу бродил молодой человек. Он что-то высматривал под ногами, и я сразу догадалась: кольцо ищет. Вокруг него собралась толпа отдыхающих. Все с сочувствием выслушивали рассказ о том, что через два часа отходит поезд, а он решил искупаться перед отъездом, и только в номере обнаружил отсутствие кольца.
Представила, сейчас расскажу про того мужика, он бросится его искать, а тот еще, чего доброго, набьёт ему лицо. И мне заодно достанется, ведь только я знаю, у кого оно. И так молодожёна и себя жалко стало...
- Оно ведь простое у вас, без гравировки. Вы успеете купить в магазине взамен другое, - выступила с предложением.
- А откуда вы знаете, что оно без гравировки? - поразился парень.
Я смутилась и зачем-то стала врать:
- Ну, мужчины же редко гравировку на обручалки заказывают.
Не убедительно получилось, сама знаю. А стала бы теперь рассказывать про неизвестного дядьку, мне б тем более никто не поверил. Гадкая ситуация, дурацкая. Парень не стал ничего говорить, повернулся молча и пошёл с пляжа. Никто из свидетелей нашего разговора тоже ничего не сказал. Все молча разошлись и до конца отпуска перешёптывались за моей спиной. Может только казалось, никто меня ни в чем не подозревал. Но отпуск был уже испорчен.
А сколько других неприятностей случалось, когда я открывала зонт! Прохожий толкал меня, роняя в лужу. Машина обрызгивала грязью. Ворона роняла на макушку «подарочек». Мне даже кирпич на голову падал! Небольшой кусок, правда, и зонт смягчил его падение, но всё же...
Начались же мои неприятности ещё в детском саду. Принесла в тот день новенький маленький хорошенький зонтик, с рукояткой в виде лошадиной головы. Модный, мне все девочки в нашей группе завидовали. Я каждую подводила к своему шкафчику. открывала дверцу, вынимала своё сокровище и раскрывала – хвасталась.
Раскрыла в очередной раз, с усилием, резко, да и ударила нечаянно по лбу зонтом одному мальчику. Сильно. Больно. У него из глаз брызнули слёзы. А на лбу на моих глаза выросла здоровая шишка. Такой глупый вид у него был. Не извинилась, рассмеялась. С тех пор и попадаю в дурацкие ситуации, раскрывая зонт. Надо бы найти мальчика, попросить у него прощения. Но сколько лет прошло, где его искать?..
Небо.
Горы.
Небо.
Горы.
Необъятные просторы с недоступной высоты. Пашни в шахматном порядке, три зеленые палатки, две случайные черты. От колодца до колодца желтая дорога вьется, к ней приблизиться придется - вот деревья и кусты. Свист негромкий беззаботный, наш герой, не видный нам, движется бесповоротно. Кадры, в такт его шагам, шарят взглядом флегматичным по окрестностям, типичным в нашей средней полосе. Тут осина, там рябина, вот и клен во всей красе.
Зелень утешает зренье. Монотонное движенье даже лучше, чем покой, успокаивает память. Время мерится шагами. Чайки вьются над рекой. И в зеленой этой гамме...
- Стой.
Он стоит, а оператор, отделяясь от него, методично сводит в кадр вид героя своего. Незавидная картина: неопрятная щетина, второсортный маскхалат, выше меры запыленный. Взгляд излишне просветленный, неприятный чем-то взгляд.
Зритель видит дезертира, беглеца войны и мира, видит словно сквозь прицел. Впрочем, он покуда цел. И глухое стрекотанье аппарата за спиной - это словно обещанье, жизнь авансом в час длиной. Оттого он смотрит чисто, хоть не видит никого, что рукою сценариста сам Господь хранит его. Ну, обыщут, съездят в рожу, ну, поставят к стенке - все же, поразмыслив, не убьют. Он пойдет, точней, поедет к окончательной победе...
Впрочем, здесь не Голливуд. Рассуждением нехитрым нас с тобой не проведут.
Рожа.
Титры.
Рожа.
Титры.
Тучи по небу плывут.
2.
Наш герой допущен в банду на урезанных правах. Банда возит контрабанду - это знаем на словах. Кто не брезгует разбоем, отчисляет в общий фонд треть добычи. Двое-трое путешествуют на фронт, разживаясь там оружьем, камуфляжем и едой. Чужд вражде и двоедушью мир общины молодой.
Каждый здесь в огне пожарищ многократно выживал потому лишь, что товарищ его спину прикрывал. В темноте и слепоте мы будем долго прозябать... Есть у нас, однако, темы, что неловко развивать.
Мы ушли от киноряда - что ж, тут будет череда экспозиций то ли ада, то ли страшного суда. В ракурсе, однако, странном пусть их ловит объектив, параллельно за экраном легкий пусть звучит мотив.
Как вода течет по тверди, так и жизнь течет по смерти, и поток, не видный глазу, восстанавливает мир. Пусть непрочны стены храма, тут идет другая драма, то, что Гамлет видит сразу, ищет сослепу Шекспир.
Вечер.
Звезды.
Синий полог.
Пусть не Кубрик и не Поллак, а отечественный мастер снимет синий небосклон, чтоб дышал озоном он. Чтоб душа рвалась на части от беспочвенного счастья, чтоб кололи звезды глаз.
Наш герой не в первый раз в тень древесную отходит, там стоит и смотрит вдаль. Ностальгия, грусть, печаль - или что-то в том же роде.
Он стоит и смотрит. Боль отступает понемногу. Память больше не свербит. Оператор внемлет Богу. Ангел по небу летит. Смотрим - то ль на небо, то ль на кремнистую дорогу.
Тут подходит атаман, сто рублей ему в карман.
3.
- Табачку?
- Курить я бросил.
- Что так?
- Смысла в этом нет.
- Ну смотри. Наступит осень, наведет тут марафет. И одно у нас спасенье...
- Непрерывное куренье?
- Ты, я вижу, нигилист. А представь - стоишь в дозоре. Вой пурги и ветра свист. Вахта до зари, а зори тут, как звезды, далеки. Коченеют две руки, две ноги, лицо, два уха... Словом, можешь сосчитать. И становится так глухо на душе, твою, блин, мать! Тут, хоть пальцы плохо гнутся, хоть морзянкой зубы бьются, достаешь из закутка...
- Понимаю.
- Нет. Пока не попробуешь, не сможешь ты понять. Я испытал под огнем тебя. Ну что же, смелость - тоже капитал. Но не смелостью единой жив пожизненный солдат. Похлебай болотной тины, остуди на льдине зад. Простатиты, геморрои не выводят нас из строя. Нам и глист почти что брат.
- А в итоге?
- Что в итоге? Час пробьет - протянешь ноги. А какой еще итог? Как сказал однажды Блок, вечный бой. Покой нам только... да не снится он давно. Балерине снится полька, а сантехнику - говно. Если обратишь вниманье, то один, блин, то другой затрясет сквозь сон ногой, и сплошное бормотанье, то рычанье, то рыданье. Вот он, братец, вечный бой.
- Страшно.
- Страшно? Бог с тобой. Среди пламени и праха я искал в душе своей теплую крупицу страха, как письмо из-за морей. Означал бы миг испуга, что жива еще стезя...
- Дай мне закурить. Мне...
- Туго? То-то, друг. В бою без друга ну, практически, нельзя. Завтра сходим к федералам, а в четверг - к боевикам. В среду выходной. Авралы надоели старикам. Всех патронов не награбишь...
- И в себя не заберешь.
- Ловко шутишь ты, товарищ, тем, наверно, и хорош. Славно мы поговорили, а теперь пора поспать. Я пошел, а ты?
- В могиле буду вволю отдыхать.
- Снова шутишь?
- Нет, пожалуй.
- Если нет, тогда не балуй и об этом помолчи. Тут повалишься со стула - там получишь три отгула, а потом небесный чин даст тебе посмертный номер, так что жив ты или помер...
- И не выйдет соскочить?
- Там не выйдет, тут - попробуй. В добрый час. Но не особо полагайся на пейзаж. При дворе и на заставе - то оставят, то подставят; тут продашь - и там продашь.
- Я-то не продам.
- Я знаю. Нет таланта к торговству. Погляди, луна какая! видно камни и траву. Той тропинкой близко очень до Кривого арыка. В добрый час.
- Спокойной ночи. Может, встретимся.
- Пока.
4.
Ночи и дни коротки - как же возможно такое? Там, над шуршащей рекою, тают во мгле огоньки. Доски парома скрипят, слышится тихая ругань, звезды по Млечному кругу в медленном небе летят. Шлепает где-то весло, пахнет тревогой и тиной, мне уже надо идти, но, кажется, слишком светло.
Контуром черным камыш тщательно слишком очерчен, черным холстом небосвод сдвинут умеренно вдаль, жаворонок в трех шагах как-то нелепо доверчив, в теплой и мягкой воде вдруг отражается сталь.
Я отступаю на шаг в тень обессиленной ивы, только в глубокой тени мне удается дышать. Я укрываюсь в стволе, чтоб ни за что не смогли вы тело мое опознать, душу мою удержать.
Ибо становится мне тесной небес полусфера, звуки шагов Агасфера слышу в любой стороне. Время горит, как смола, и опадают свободно многия наши заботы, многия ваши дела.
Так повзрослевший отец в доме отца молодого видит бутылочек ряд, видит пеленок стопу. Жив еще каждый из нас. В звуках рождается слово. Что ж ты уходишь во мглу, прядь разминая на лбу?
В лифте, в стоячем гробу, пробуя опыт паденья, ты в зеркалах без зеркал равен себе на мгновенье. Но открывается дверь и загорается день, и растворяешься ты в спинах идущих людей...
5.
Он приедет туда, где прохладные улицы, где костел не сутулится, где в чешуйках вода. Где струится фонтан, опадая овалами, тает вспышками алыми против солнца каштан.
Здесь в небрежных кафе гонят кофе по-черному, здесь Сезанн и Моне дышат в каждом мазке, здесь излом кирпича веет зеленью сорною, крыши, шляпы, зонты отступают к реке.
Разгорается день. Запускается двигатель, и автобус цветной, необъятный, как мир, ловит солнце в стекло, держит фары навыкате, исчезая в пейзаже, в какой-то из дыр.
И не надо твердить, что сбежать невозможно от себя, ибо нету другого пути, как вводить и вводить - внутривенно, подкожно этот птичий базар, этот рай травести.
Так давай, уступи мне за детскую цену этот чудный станок для утюжки шнурков, этот миксер, ничто превращающий в пену, этот таймер с заводом на пару веков.
Отвлеки только взгляд от невнятной полоски между небом и гаснущим краем реки. Серпантин, а не серп, и не звезды, а блёстки пусть нащупает взгляд. Ты его отвлеки -
отвлеки, потому что татары и Рюрик, Киреевский, Фонвизин, Сперанский, стрельцы, ядовитые охра и кадмий и сурик, блядовитые дети и те же отцы, Аввакум с распальцовкой и Никон с братвою, царь с кошачьей башкой, граф с точеной косой, три разбитых бутылки с водою живою, тупорылый медведь с хитрожопой лисой, Дима Быков, Тимур - а иначе не выйдет, потому что, браток, по-другому нельзя, селезенка не знает, а печень не видит, потому что генсеки, татары, князья, пусть я так не хочу, а иначе не слышно.
Пусть иначе не слышно - я так не хочу. Что с того, что хомут упирается в дышло? Я не дышлом дышу. Я ученых учу.
Потому что закат и Георгий Иванов. И осталось одно - плюнуть в Сену с моста. Ты плыви, мой плевок, мимо башенных кранов, в океанские воды, в иные места...
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
Авторизация
Камертон
