Пятеро крепких парней из службы охраны императора и оба сэра стояли над квадратным люком в лучах голубого сияния, столбом поднимающегося снизу.
- Ну, вы, блин, даете, - загадочно сказал сэр Чимдао и бросил вниз камушек.
Камушек щелкнул совсем близко, хотя в голубом мареве ни его, ни пола не просматривалось.
- Они там? - уточнил сэр Чимдао, глава ведомства внутренней безопасности императорского дома.
- Да, ваше благородие, - стоя чуть поодаль, согласился сэр Ламеркуо, императорский скороход.
- Значит, и мы там будем.
- Все там будем.
Сэр Ламеркуо сложил ладони домиком и посмотрел в небо. Сэр Чимдао ткнул его локтем в бок и ухмыльнулся:
- Это успеется. Я говорю о подземелье.
- Ах, о подземелье. Ну, это меняет дело, - сэр Ламеркуо несмело улыбнулся, подошел ближе и заглянул через край колодца. Сияние медленно крутилось, свивая толстые жгуты из времени-пространства. Лезть туда чертовски не хотелось, но Ламеркуо слишком хорошо представлял себе, какими именно методами Чимдао может склонить любого человека к своему мнению. Он слегка передернулся и вздохнул. Дворцовая работа, будь она неладна...
Чимдао меж тем уже отдавал распоряжения:
- А и Бэ - стеречь коней, вести наблюдение и позаботиться о горячем ужине к нашему возвращению! Вэ, Гэ и Дэ - вперед!
Чимдао нехорошо, как большой начальник в конце трудного дня, улыбнулся и ткнул острым ногтем в необъятную грудь Гэ. Пальцы другой руки он до побеления сжал на эфесе палаша.
- В принципе, мальчик, у тебя есть два пути. Можно вот в эту ямку, в конце которой, не исключаю, горит ад. А можно в рай, но немедленно.
Гэ скосил глаза на палаш и спрыгнул в колодец. Начальнику своему он верил безоговорочно.
- Теперь вы, - Чимдао лучезарно взглянул на Ламеркуо.
Скороход потоптался на месте, тоже взглянул на палаш, тяжело вздохнул и прыгнул. Чимдао подтолкнул к краю Вэ и Дэ, потом оглянулся, отхлебнул из фляжки и последовал за всеми.
* * *
Адьюр уже полчаса летел по направлению к стольному городу Верходуйску. Сидеть на ядре было неудобно. И заняться было нечем. Поэтому тушканчик мысленно разрабатывал бизнес-проект изготовления специальных ядер для полетов: с высокими самолетными спинками, теплыми пледами, бортовым питанием и красивыми стюардессами.
Впереди по курсу нарисовались высокие башни императорского дворца. В проеме одного из окошек, обрамленных бледно-лиловыми занавесками, виднелась кудрявая женская головка. Пятой задней лапой Адьюр отбросил в сторону ядро и планируя, словно кленовый парашютик, изящно приземлился на подоконник.
Девушка его не заметила. Она плакала, прижав к лицу передник, и эта ткань, вместе с кружевами, карманом и лежащими в кармане салфетками, уже промокла насквозь.
- Э-э-э... сударыня, - учтиво начал Адьюр. - Какой именно предмет материального мира утешил бы вас, окажись он невзначай...
Девушка опустила передник и всхлипнула. За ее плечом темнел силуэт Пастуха. Адьюр дернул средним хвостом, и оглушительный - для тех, кто умеет это слышать - разряд высокоэнергетической квантовой магии разорвал паразита на атомы, магнитный пучок которых, уносясь в пространство, втянул в себя всю окрестную пыль, отчего комната позади девушки приобрела такой вид, будто была только что отремонтирована и обставлена новинками сети магазинов "Икея". В принципе, Адьюр мог бы требовать патент на изобретение в Кензо пылесоса.
- Что вы сказали?
- Я спросил, чего желает прелестница, дабы утешиться?
- А... Э.., - не сразу нашлась девушка, потому что летающих тушканов, она видела, конечно, не каждый день. - Селедки.
- Как? Всего-то банальной селедки? Эти слезы из-за селедки? Или селедка нужна бриллиантовая?
- Нет, нет, не бриллиантовая. Соленая. Пряного посола.
- Мадемуазель ждет прибавления? Так я могу это... организовать, чтоб рассосалось.
- Да нет, не надо, - уже улыбалась девушка. - Это не мне, а хозяйке моей, императрице. Понимаете, во всей империи не осталось ни одной селедки, а мадам беременна и лютует. Убить меня хочет, если не услужу.
- Ну, и пусть убьет! Воплотишься в альбатроса, или в корсара, или в форварда бразильской футбольной команды. Все хлеб.
- Да уж лучше бы убила! Но если бы это было так просто!
- Так-так! Это уже интересно! Что может быть проще убийства служанки монархиней? Вы сейчас отнесете императрице ее деликатес, а потом все-все мне расскажете? Договорились?
Девушка энергично закивала. В комнате раздался одуряюще вкусный запах смеси тмина, лаврового листа и душистого перца. Адьюр стоял на подоконнике, зажав в двух коготках хвостик душистой керченской селедки.
Это город. Еще рано. Полусумрак, полусвет.
А потом на крышах солнце, а на стенах еще нет.
А потом в стене внезапно загорается окно.
Возникает звук рояля. Начинается кино.
И очнулся, и качнулся, завертелся шар земной.
Ах, механик, ради бога, что ты делаешь со мной!
Этот луч, прямой и резкий, эта света полоса
заставляет меня плакать и смеяться два часа,
быть участником событий, пить, любить, идти на дно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Кем написан был сценарий? Что за странный фантазер
этот равно гениальный и безумный режиссер?
Как свободно он монтирует различные куски
ликованья и отчаянья, веселья и тоски!
Он актеру не прощает плохо сыгранную роль —
будь то комик или трагик, будь то шут или король.
О, как трудно, как прекрасно действующим быть лицом
в этой драме, где всего-то меж началом и концом
два часа, а то и меньше, лишь мгновение одно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Я не сразу замечаю, как проигрываешь ты
от нехватки ярких красок, от невольной немоты.
Ты кричишь еще беззвучно. Ты берешь меня сперва
выразительностью жестов, заменяющих слова.
И спешат твои актеры, все бегут они, бегут —
по щекам их белым-белым слезы черные текут.
Я слезам их черным верю, плачу с ними заодно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Ты накапливаешь опыт и в теченье этих лет,
хоть и медленно, а все же обретаешь звук и цвет.
Звук твой резок в эти годы, слишком грубы голоса.
Слишком красные восходы. Слишком синие глаза.
Слишком черное от крови на руке твоей пятно…
Жизнь моя, начальный возраст, детство нашего кино!
А потом придут оттенки, а потом полутона,
то уменье, та свобода, что лишь зрелости дана.
А потом и эта зрелость тоже станет в некий час
детством, первыми шагами тех, что будут после нас
жить, участвовать в событьях, пить, любить, идти на дно…
Жизнь моя, мое цветное, панорамное кино!
Я люблю твой свет и сумрак — старый зритель, я готов
занимать любое место в тесноте твоих рядов.
Но в великой этой драме я со всеми наравне
тоже, в сущности, играю роль, доставшуюся мне.
Даже если где-то с краю перед камерой стою,
даже тем, что не играю, я играю роль свою.
И, участвуя в сюжете, я смотрю со стороны,
как текут мои мгновенья, мои годы, мои сны,
как сплетается с другими эта тоненькая нить,
где уже мне, к сожаленью, ничего не изменить,
потому что в этой драме, будь ты шут или король,
дважды роли не играют, только раз играют роль.
И над собственною ролью плачу я и хохочу.
То, что вижу, с тем, что видел, я в одно сложить хочу.
То, что видел, с тем, что знаю, помоги связать в одно,
жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
