По небу над Нидирляндским проливом с предзвуковой скоростью и легким воем летел разноцветный снаряд весом в центнер действующего вещества. От соприкосновения с атмосферой оболочка снаряда слегка дымилась, и в этом дыме опытный маг-артиллерист мог, словно в кинофильме, рассмотреть короткую, но емкую историю происхождения летящего объекта.
Несколько часов назад у берегов Нидирляндии случилось самое тихое в мире кораблекрушение. Когда Черный Колдун, решив потягаться с Ламьей, неслышно отбыл в направлении Медвежьего угла, выяснилось, что плот на бараньей тяге держится исключительно посредством волшебства. Без воздействия колдовской силы бревна расползлись в стороны, и его Единственномудрие вместе в шатром и бирюльками оказалось в ледяной воде. К чести баранов нужно отметить, что они не потеряли ни скорости, ни направления и очень скоро пополнили ряды нидирляндских стад отборными производителями. Императора же выловили сетями рыбаки (бирюльки, увы, погибли) и доставили к трону короля. Горячая ванна, охи-ахи, дипломатические реверансы, коньячок и мохнатые тапочки - все необходимое нашлось во дворце местного монарха. Его Единственномудрие обрадовался было, что проведет здесь недельку-другую, словно в пятизвездочном отеле "все включено", как слуги поймали почтового попугая. Отправитель письма заставил птицу выучить послание следующего содержания: "Императрица вот-вот разродится наследником тчк ждем домой вскл".
А дальше началась подлинная дипломатия. Королю жуть как не хотелось снаряжать в Кензо корабль, и он начал намекать на стоимость подобной экскурсии. Император делал вид, что не понимает столь тонких намеков. Король улыбался, а про себя думал, что даже полугодовой пансион Единственномудрия обойдется ему дешевле, чем оплата труда матросов, имевших наглость вступить в профсоюз. В результате через полтора часа, считая с момента поимки попугая, Императора, заботливо укутанного в пять слоев тугоплавкого сукна, волокли к чудовищному требушету на берегу моря.
Целый армейский полк с помощью десятка треухих нидирляндских слонов, бегающих в колесе, уже притягивал к земле циклопический рычаг. Высокого гостя поместили в веревочный ковш, и по сигналу портового колокола маленький ручной бронтозавр короля точным ударом хвоста выбил специальный колышек, после чего рычаг требушета взлетел в небо, сообщив кензонийскому Единственномудрию наибольшую из возможных скоростей. Император орал из-под облаков, сукно дымилось, король, заслонив ладонью глаза от солнца, сочинял приказ о награждении капитана артиллеристов никелевой медалькой, бронтозавр жевал ветку сирени, капая слюной на макушку упомянутого капитана. Курдючно-мохеровые архаромериносы приступили к пастьбе. Жизнь в королевстве наладилась.
Через пять минут полета, приноровившись дышать и попривыкнув к скорости, Император вновь обрел способность чувствовать что-либо, кроме страха. Наследник, наследник, у него будет наследник! А вдруг девочка? Нет, его супруга не способна на такую подлость! Только наследник! Какая польза от девчонок? Пол-империи за ней в приданое? Перебьются! Только губозакатывательную машинку!
Однако именно девчонка спасла ему жизнь. Недальновидный Император не задумывался о моменте приземления, а нидирляндскому королю этот момент вообще был пофигу, ему хотелось только от незваного гостя избавиться. Так и получилось, что единственным человеком, кому это было интересно, оказалась Мелинда Фиалкоцветная. Высокообразованная принцесса вычислила точку падения снаряда и распорядилась натянуть поперек балкона спасательный батут с улавливающей сетью и специальным желобом, благодаря которым падающее тело не подпрыгивало мячиком вверх, а плавно двигалось дальше до полной остановки. И что интересно: Мелинда прожила во дворце всего четыре часа, а ее уже слушались не хуже, чем хозяина.
Ровно в рассчитанное Мелиндой мгновение Император свалился на батут и скатился по желобу прямо в супружескую постель, под бок роженице. Этого мягкого толчка императрице и не хватало, чтобы окончательно разродиться золотоволосым ангелочком, который тут же заревел, как армейская сирена. Надо заметить, что именно этот ангелочек впоследствии станет жутким деспотом, положившим половину населения Кензо на алтарь социального эксперимента под названием "модернизация". Ну, да не о том речь.
Гораздо интереснее, что стало с кинетической энергией летевшего на родину монарха. Как известно, при остановке тела она превращается в тепловую. Мелинда держалась за батут. Она и приняла на себя выплеск тепла, превратившись в облако плазмы.
Однако где-то далеко на севере, в Медвежьем углу, в подземельях Святилища, Ламья ментально боролась в темной силой Колдуна в сполохах пламени Крултыга, и эта магическая круговерть притянула к себе новоявленный сгусток плазмы. Перемещаясь, Мелинда унесла на себе последний вопль рожавшей императрицы и первый крик младенца, и Ламья возликовала: это было именно то, чего ей не хватало! Появление новой жизни в далеком городе возмутило ткань Вселенной, благодаря чему она, Ламья, победила. Евген не перестал быть магом, не умер, не распылился на атомы. Он родился. Родился заново и, пока сияла плазма, прожил детскую свою жизнь до точки выбора между добром и злом и - сделал верный выбор. Это было очень давно, века назад, теперь он стремительно взрослел. И это уже был совсем другой человек, не Евген. Просто Маг.
Однако что-то пошло не так. Ламья видела, что какое-то вожделение не оставляет его, начинает заволакивать темным пеплом его сознание и если оно одержит верх, все ее усилия окажутся напрасными. Маг либо вновь пойдет по черному пути, либо умрет прямо сейчас. А лететь сквозь подпространство поздно. Уже свернул свое пламя Крултыг, уже начала остывать странная плазма, влетевшая в Святилище откуда-то сверху. Ламья напряженно думала.
Решение пришло внезапно. Но Ламье нужно было время, чтобы добежать до Мага, и она не успевала. Осознав это, она махнула рукой, и плазма обрела очертания человеческого тела. Так Мелинда оказалась висящей вниз головой на одной из цепей, удерживающих хрустальный гроб. В отличие от людей и Адьюра она была достаточно теплой, чтобы быстро двигаться. Получив телепатический приказ от Ламьи, она подтянулась на цепи, спрыгнула на гроб, а с него - на колени Вахмурке.
Вахмурка охнул и согнулся пополам, потому что кулак Мелинды попал ему в живот. Мелинда пробурчала извинения и принялась выдирать из вахмуркиного ботинка сиреневый шнурок. Маг сделал движение в их сторону, будто пытаясь отнять шнурок, но тут ему на спину прыгнул Адьюр, полузамерзший, но все еще способный скрутить человеку локти.
- О, мадмуазель! - проснулся сэр Чимдао и протянул к ней руку.
- Отвали! - не по-королевски грубо ответствовала принцесса и, почти рыча, продолжила воевать со шнурком. Наконец тот вылетел из последних дырочек замызганного ботинка и оказался у Мелинды в руке. Девушка стремительно бросилась к Магу и обернула шнурком его шею.
- Ты что делаешь? - возмутился Адьюр, когда шнурок лег поперек его левого уха. Но в этот момент сиреневая веревочка вспыхнула распустившимся цветком и обняла Мага шелковой накидкой. Адьюр сиганул в гроб. Маг поднял голову и улыбнулся.
Сиреневый плащ обрел капюшон и сверкающую застежку, а его полы с отчетливым шорохом спустились к ногам Мага. Мелинда отступила и в изнеможении рухнула на каменный пол. Горе-вояки его Единственномудрия, все как один, глядя на Мага, опустились на одно колено в почтительном поклоне. Они не знали, кто перед ними стоит, но чувствовали его мощь. Ламья подождала, пока плащ на Маге - бывшая когда-то заплата ее собственного плаща - прекратит шуршать, и произнесла:
- Приветствую тебя, о Гендальф Сиреневый! Я счастлива видеть тебя в добром здравии!
Молодой Маг оглядел себя и смущенно сказал:
- Да, в юности я, действительно, был Сиреневым. Серым я стану нескоро. А уж Белым...!
Кржемилик, единственный начитанный товарищ из вояк, охнул.
- Ничего себе! Вот это я присутствую так присутствую!
- Знаешь, я бы предпочел отсутствовать! - ткнул его в бок Вахмурка.
В недрах, и вправду, зарождался звук, возможно, и приятный для магов, но совершенно не способствующий выживанию людей. Далекий утробный грохот, стоны камня под невыразимым давлением, желание магмы взорваться ко всем чертям и увидеть свет. На потолке Святилища проявилось Лицо и злорадно заиграло губами.
- Адьюр! Спасай людей! А мы с Ламьей должны выяснить, в чем дело!
Гэндальф отдавал распоряжения тихо, но властно. Адьюр вытянулся в струнку, стрункой же взлетел под потолок, щелкнул Лицо по носу и, вытянув длиннющие лапы, методично, по одному, никого не забыв, закидал людей в хрустальный гроб. Закрыв крышку и попрыгав на ней для верности, он хлестнул вторым левым хвостом по цепи, и гроб, словно лифт, взмыл кверху. Лицо сначала нахмурилось, потом, поняв, что все серьезно, скукожилось и пропало. В потолке разверзлась дыра, через которую гроб вылетел в небо. Покрутившись и сориентировавшись по сторонам света, он рванул на юг. Адьюр наслаждался.
О дальнейшем в Кензо есть две легенды. Согласно первой, гроб с военнослужащими, принцессой и зверьком неизвестного вида заблудился в тумане и геройски погиб при встрече с разъяренным стадом синеголовых йети. Согласно второй, гроб благополучно прибыл в славный город Верходуйск, прямо на праздник по случаю рождения наследника престола. Пьяненький Император принял его за инопланетную летающую тарелку, по случаю заключил вечный мир и право беспошлинной торговли с гуманоидами, а императрица даже закрутила роман с каким-то синеоким красавцем.
Но это все не так важно. Важно, что Мелинда, помнившая многое из того, что было известно Труаме, отчетливо видела за спинами царствующих особ темные сущности, именуемые Пастухами.
Перед нашим окном дом стоит невпопад, а за ним, что важнее всего, каждый вечер горит и алеет закат - я ни разу не видел его. Мне отсюда доступна небес полоса между домом и краем окна - я могу наблюдать, напрягая глаза, как синеет и гаснет она. Отраженным и косвенным миром богат, восстанавливая естество, я хотел бы, однако, увидеть закат без фантазий, как видит его полусонный шофер на изгибе шоссе или путник над тусклой рекой. Но сегодня я узкой был рад полосе, и была она синей такой, что глубокой и влажной казалась она, что вложил бы неверный персты в эту синюю щель между краем окна и помянутым домом. Черты я его, признаюсь, различал не вполне. Вечерами квадраты горят, образуя неверный узор на стене, днем - один грязно-серый квадрат. И подумать, что в нем тоже люди живут, на окно мое мельком глядят, на работу уходят, с работы идут, суп из курицы чинно едят... Отчего-то сегодня привычный уклад, на который я сам не роптал, отраженный и втиснутый в каждый квадрат, мне представился беден и мал. И мне стала ясна Ходасевича боль, отраженная в каждом стекле, как на множество дублей разбитая роль, как покойник на белом столе. И не знаю, куда увести меня мог этих мыслей нерадостных ряд, но внезапно мне в спину ударил звонок и меня тряханул, как разряд.
Мой коллега по службе, разносчик беды, недовольство свое затая, сообщил мне, что я поощрен за труды и направлен в глухие края - в малый город уездный, в тот самый, в какой я и рвался, - составить эссе, элегически стоя над тусклой рекой иль бредя по изгибу шоссе. И добавил, что сам предпочел бы расстрел, но однако же едет со мной, и чтоб я через час на вокзал подоспел с документом и щеткой зубной. Я собрал чемодан через десять минут. До вокзала идти полчаса. Свет проверил и газ, обернулся к окну - там горела и жгла полоса. Синий цвет ее был как истома и стон, как веками вертящийся вал, словно синий прозрачный на синем густом... и не сразу я взгляд оторвал.
Я оставил себе про запас пять минут и отправился бодро назад, потому что решил чертов дом обогнуть и увидеть багровый закат. Но за ним дом за домом в неправильный ряд, словно мысли в ночные часы, заслоняли не только искомый закат, но и синий разбег полосы. И тогда я спокойно пошел на вокзал, но глазами искал высоты, и в прорехах меж крыш находили глаза ярко-синих небес лоскуты. Через сорок минут мы сидели в купе. Наш попутчик мурыжил кроссворд. Он спросил, может, знаем поэта на п и французский загадочный порт. Что-то Пушкин не лезет, он тихо сказал, он сказал озабоченно так, что я вспомнил Марсель, а коллега достал колбасу и сказал: Пастернак. И кругами потом колбасу нарезал на помятом газетном листе, пропустив, как за шторами дрогнул вокзал, побежали огни в темноте. И изнанка Москвы в бледном свете дурном то мелькала, то тихо плыла - между ночью и вечером, явью и сном, как изнанка Уфы иль Орла. Околдованный ритмом железных дорог, переброшенный в детство свое, я смотрел, как в чаю умирал сахарок, как попутчики стелят белье. А когда я лежал и лениво следил, как пейзаж то нырял, то взлетал, белый-белый огонь мне лицо осветил, встречный свистнул и загрохотал. Мертвых фабрик скелеты, село за селом, пруд, блеснувший как будто свинцом, напрягая глаза, я ловил за стеклом, вместе с собственным бледным лицом. А потом все исчезло, и только экран осциллографа тускло горел, а на нем кто-то дальний огнями играл и украдкой в глаза мне смотрел.
Так лежал я без сна то ли час, то ли ночь, а потом то ли спал, то ли нет, от заката экспресс увозил меня прочь, прямиком на грядущий рассвет. Обессиленный долгой неясной борьбой, прикрывал я ладонью глаза, и тогда сквозь стрекочущий свет голубой ярко-синяя шла полоса. Неподвижно я мчался в слепящих лучах, духота набухала в виске, просыпался я сызнова и изучал перфорацию на потолке.
А внизу наш попутчик тихонько скулил, и болталась его голова. Он вчера с грустной гордостью нам говорил, что почти уже выбил средства, а потом машинально жевал колбасу на неблизком обратном пути, чтоб в родимое СМУ, то ли главк, то ли СУ в срок доставить вот это почти. Удивительной командировки финал я сейчас наблюдал с высоты, и в чертах его с легким смятеньем узнал своего предприятья черты. Дело в том, что я все это знал наперед, до акцентов и до запятых: как коллега, ворча, объектив наведет - вековечить красу нищеты, как запнется асфальт и начнутся грунты, как пельмени в райпо завезут, а потом, к сентябрю, пожелтеют листы, а потом их снега занесут. А потом ноздреватым, гнилым, голубым станет снег, узловатой водой, влажным воздухом, ветром апрельским больным, растворенной в эфире бедой. И мне деньги платили за то, что сюжет находил я у всех на виду, а в орнаменте самых банальных примет различал и мечту и беду. Но мне вовсе не надо за тысячи лье в наутилусе этом трястись, наблюдать с верхней полки в казенном белье сквозь окошко вселенскую слизь, потому что - опять и опять повторю - эту бедность, и прелесть, и грусть, как листы к сентябрю, как метель к ноябрю, знаю я наперед, наизусть.
Там трамваи, как в детстве, как едешь с отцом, треугольный пакет молока, в небесах - облака с человечьим лицом, с человечьим лицом облака. Опрокинутым лесом древесных корней щеголяет обрыв над рекой - назови это родиной, только не смей легкий прах потревожить ногой. И какую пластинку над ним ни крути, как ни морщись, покуда ты жив, никогда, никогда не припомнишь мотив, никогда не припомнишь мотив.
Так я думал впотьмах, а коллега мой спал - не сипел, не свистел, не храпел, а вчера-то гордился, губу поджимал, говорил - предпочел бы расстрел. И я свесился, в морду ему заглянул - он лежал, просветленный во сне, словно он понял всё, всех простил и заснул. Вид его не понравился мне. Я спустился - коллега лежал не дышал. Я на полку напротив присел, и попутчик, свернувшись, во сне заворчал, а потом захрапел, засвистел... Я сидел и глядел, и усталость - не страх! - разворачивалась в глубине, и иконопись в вечно брюзжащих чертах прояснялась вдвойне и втройне. И не мог никому я хоть чем-то помочь, сообщить, умолчать, обмануть, и не я - машинист гнал экспресс через ночь, но и он бы не смог повернуть.
Аппарат зачехленный висел на крючке, три стакана тряслись на столе, мертвый свет голубой стрекотал в потолке, отражаясь, как нужно, в стекле. Растворялась час от часу тьма за окном, проявлялись глухие края, и бесцельно сквозь них мы летели втроем: тот живой, этот мертвый и я. За окном проступал серый призрачный ад, монотонный, как топот колес, и березы с осинами мчались назад, как макеты осин и берез. Ярко-розовой долькой у края земли был холодный ландшафт озарен, и дорога вилась в светло-серой пыли, а над ней - стая черных ворон.
А потом все расплылось, и слиплись глаза, и возникла, иссиня-черна, в белых искорках звездных - небес полоса между крышей и краем окна. Я тряхнул головой, чтоб вернуть воронье и встречающий утро экспресс, но реальным осталось мерцанье ее на поверхности век и небес.
Я проспал, опоздал, но не все ли равно? - только пусть он останется жив, пусть он ест колбасу или смотрит в окно, мягкой замшею трет объектив, едет дальше один, проклиная меня, обсуждает с соседом средства, только пусть он дотянет до места и дня, только... кругом пошла голова.
Я ведь помню: попутчик, печален и горд, утверждал, что согнул их в дугу, я могу ведь по клеточке вспомнить кроссворд... нет, наверно, почти что могу. А потом... может, так и выходят они из-под опытных рук мастеров: на обратном пути через ночи и дни из глухих параллельных миров...
Cын угрюмо берет за аккордом аккорд. Мелят время стенные часы. Мастер смотрит в пространство - и видит кроссворд сквозь стакан и ломоть колбасы. Снова почерк чужой по слогам разбирать, придавая значенья словам (ироничная дочь ироничную мать приглашает к раскрытым дверям). А назавтра редактор наденет очки, все проверит по несколько раз, усмехнется и скажет: "Ну вы и ловки! Как же это выходит у вас?" Ну а мастер упрется глазами в паркет и редактору, словно врагу, на дежурный вопрос вновь ответит: "Секрет - а точнее сказать не могу".
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
