С поэтом старшего поколения,около 80 лет,обсуждаем современное состояние литературы.Дошла очередь до поэта N.
-Так у него давно не всё в порядке с головой,-говорит мне старший товарищ...-Я столько раз еще в советские времена видел его в клинике литфонда у кабинета психиатра ...Нуждался часто в помощи доктора...
Я по наивности,даже без задней мысли, возьми да и спроси старшего поэта:
-А сами вы что там делали у того кабинета,как там оказались?
Возникла затяжная пауза,когда только произнеся эту фразу,я увидев неловкую растерянность в глазах собеседника, и понял,ЧТО СПРОСИЛ! И наш живой разговор как-то быстро увял...
***
Знакомая поэтесса с паспортным именем Мария, сочинявшая возвышенные стихи о родине,русской природе,Боге и прочем,как-то настоятельно потребовала:
- Не называй меня больше Мария,я теперь - Марина! Запомни это!
- А что случилось? - наивно спросил я,знавший её много-много лет,как Марию и привыкший к этому имени.Тем более,что первое имя мне нравилось больше,пробуждая во мне какой-то необъяснимый библейский внутренний трепет.
- Ненавижу теперь это имя!- сказала,как отрезала, без подробностей.
Не сразу я догадался,что взяв имя Марина, поэтесса намекала в себе на саму Цветаеву.
Юрка, как ты сейчас в Гренландии?
Юрка, в этом что-то неладное,
если в ужасе по снегам
скачет крови
живой стакан!
Страсть к убийству, как страсть к зачатию,
ослепленная и зловещая,
она нынче вопит: зайчатины!
Завтра взвоет о человечине...
Он лежал посреди страны,
он лежал, трепыхаясь слева,
словно серое сердце леса,
тишины.
Он лежал, синеву боков
он вздымал, он дышал пока еще,
как мучительный глаз,
моргающий,
на печальной щеке снегов.
Но внезапно, взметнувшись свечкой,
он возник,
и над лесом, над черной речкой
резанул
человечий
крик!
Звук был пронзительным и чистым, как
ультразвук
или как крик ребенка.
Я знал, что зайцы стонут. Но чтобы так?!
Это была нота жизни. Так кричат роженицы.
Так кричат перелески голые
и немые досель кусты,
так нам смерть прорезает голос
неизведанной чистоты.
Той природе, молчально-чудной,
роща, озеро ли, бревно —
им позволено слушать, чувствовать,
только голоса не дано.
Так кричат в последний и в первый.
Это жизнь, удаляясь, пела,
вылетая, как из силка,
в небосклоны и облака.
Это длилось мгновение,
мы окаменели,
как в остановившемся кинокадре.
Сапог бегущего завгара так и не коснулся земли.
Четыре черные дробинки, не долетев, вонзились
в воздух.
Он взглянул на нас. И — или это нам показалось
над горизонтальными мышцами бегуна, над
запекшимися шерстинками шеи блеснуло лицо.
Глаза были раскосы и широко расставлены, как
на фресках Дионисия.
Он взглянул изумленно и разгневанно.
Он парил.
Как бы слился с криком.
Он повис...
С искаженным и светлым ликом,
как у ангелов и певиц.
Длинноногий лесной архангел...
Плыл туман золотой к лесам.
"Охмуряет",— стрелявший схаркнул.
И беззвучно плакал пацан.
Возвращались в ночную пору.
Ветер рожу драл, как наждак.
Как багровые светофоры,
наши лица неслись во мрак.
1963
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
