Остывший чай.
Я столько раз выливал его
и заваривал новый,
что, наверное,
хозяин небольшой чайной лавочки
где-то в предгорных районах Китая
заработал на поездку старшей дочери
в Лондон или Париж,
где та, по всей видимости, и осядет.
Будет писать отцу и сестре письма
о том, что жизнь налаживается,
что ей несказанно повезло.
Всё реже, реже…
А потом и вовсе перестанет,
потому что надоест врать.
Сказать правду не хватит сил,
а вернуться – денег.
А отец,
экономя на пустых развлечениях
вроде сахара и театра по выходным,
терпеливо будет копить на билет
для младшей.
День за днём
скручивая из податливых листьев
небольшие шарики,
он не заметит,
как дочь
перестанет принимать его всерьёз,
отдалится от него
и как-то вечером
тайком,
не оставив даже и записки,
уедет в город,
подальше от запаха сохнущего чая
и молчаливого отца.
По утрам
снова будет всходить солнце,
а почки чайных кустов
лопаться от напора молодых побегов.
Наскоро позавтракав холодным рисом,
он будет встречать сборщиков чая
с пустой корзиной и медяками в ладони.
А затем снова
сушить и скручивать чай,
сушить и скручивать,
сушить и скручивать…
А ещё улыбаться покупателям
и складывать деньги в шкатулку,
которая стала теперь слишком мала.
Ведь я по-прежнему выливаю чай.
Вот и сейчас
он остыл, потемнел
и потерял вкус.
Я завещаю правнукам записки,
Где высказана будет без опаски
Вся правда об Иерониме Босхе.
Художник этот в давние года
Не бедствовал, был весел, благодушен,
Хотя и знал, что может быть повешен
На площади, перед любой из башен,
В знак приближенья Страшного суда.
Однажды Босх привел меня в харчевню.
Едва мерцала толстая свеча в ней.
Горластые гуляли палачи в ней,
Бесстыжим похваляясь ремеслом.
Босх подмигнул мне: "Мы явились, дескать,
Не чаркой стукнуть, не служанку тискать,
А на доске грунтованной на плоскость
Всех расселить в засол или на слом".
Он сел в углу, прищурился и начал:
Носы приплюснул, уши увеличил,
Перекалечил каждого и скрючил,
Их низость обозначил навсегда.
А пир в харчевне был меж тем в разгаре.
Мерзавцы, хохоча и балагуря,
Не знали, что сулит им срам и горе
Сей живописи Страшного суда.
Не догадалась дьяволова паства,
Что честное, веселое искусство
Карает воровство, казнит убийство.
Так это дело было начато.
Мы вышли из харчевни рано утром.
Над городом, озлобленным и хитрым,
Шли только тучи, согнанные ветром,
И загибались медленно в ничто.
Проснулись торгаши, монахи, судьи.
На улице калякали соседи.
А чертенята спереди и сзади
Вели себя меж них как Господа.
Так, нагло раскорячась и не прячась,
На смену людям вылезала нечисть
И возвещала горькую им участь,
Сулила близость Страшного суда.
Художник знал, что Страшный суд напишет,
Пред общим разрушеньем не опешит,
Он чувствовал, что время перепашет
Все кладбища и пепелища все.
Он вглядывался в шабаш беспримерный
На черных рынках пошлости всемирной.
Над Рейном, и над Темзой, и над Марной
Он видел смерть во всей ее красе.
Я замечал в сочельник и на пасху,
Как у картин Иеронима Босха
Толпились люди, подходили близко
И в страхе разбегались кто куда,
Сбегались вновь, искали с ближним сходство,
Кричали: "Прочь! Бесстыдство! Святотатство!"
Во избежанье Страшного суда.
4 января 1957
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
