Деревня наша издревле ничем так не горда,
Как, разве что, разнообразным рукомеслом.
Вокруг одни лишь горы, и далёко города –
Но мастерством и мастерами мы известны.
Кто плотник, кто гончар, кто стеклодув, кто шерстобит,
Кто – мастерица вышивания по канту;
И славен весь мой род, и справедливо знаменит –
Лишь только я один родился музыкантом.
В том нет большой беды - да я не сразу разгадал,
Что только к музыке душа моя стремится.
Я рос, любимый всеми, и, пока себя искал –
Успел у всех вокруг всему переучиться.
Но вот шепнуло сердце – пой, ты будешь знаменит!
Что инструмент – начну хоть с бубна, всё немало!..
Но в бубен бить учил меня мой дядя-шерстобит –
И вышибаю донце с первого удара...
А вот с волынкой, думал я, впросак не попаду,
Услыша с ярмарки заезжих музыкантов;
Но дую я в волынку, как мой братец-стеклодув -
И ни одна не выживала пары тактов...
И, чувствуя уже, какой предвидится конец,
Горбом на лютню заработал, и купил, но...
Но взялся я за лютню, как батяня мой, борец –
И больно вспомнить то, что с ней происходило...
Что флейта! Та – совсем, сухой былинкой на ветру...
К тому ж, не только мне всё это надоело;
В мешок сухарь, зубило, молоток – и поутру
Я тихо двинул ввысь, до снежного предела.
Я шёл весь день, я думал, и вставали надо мной
Ветрами вытертые серые громады...
И к вечеру – нашёл, и оценил, и, как шальной,
Всю ночь работал – но сработал всё, как надо.
С тех пор мне нет беды: я в понедельник – шерстобит,
Во вторник – токарь, и так далее, и ладно.
И, лишь в конце недели, встав, пока деревня спит,
Весь день иду туда, где буду музыкантом.
Там справа – пропасть, слева – пик, площадка меж ветров,
Там всю неделю ждут родные инструменты:
Волынка из гранита, барабан из валунов,
Такая ж лютня, и, конечно, не без флейты.
И я сажусь играть, и, пусть из нитей тишины
Мои созвучия – они не без признанья!
Ведь каменные чудища приходят с вышины,
Садятся вкруг, и я лелею их вниманье.
И музыка всю ночь, и вскоре – танцы вкруг огня!..
Деревне чудится обвал, или вулкан там...
Но слушатели есть и инструменты у меня –
А что ещё, скажите, нужно музыканту?..
А всё же, здорово родиться музыкантом!..
Говори. Что ты хочешь сказать? Не о том ли, как шла
Городскою рекою баржа по закатному следу,
Как две трети июня, до двадцать второго числа,
Встав на цыпочки, лето старательно тянется к свету,
Как дыхание липы сквозит в духоте площадей,
Как со всех четырех сторон света гремело в июле?
А что речи нужна позарез подоплека идей
И нешуточный повод - так это тебя обманули.
II
Слышишь: гнилью арбузной пахнул овощной магазин,
За углом в подворотне грохочет порожняя тара,
Ветерок из предместий донес перекличку дрезин,
И архивной листвою покрылся асфальт тротуара.
Урони кубик Рубика наземь, не стоит труда,
Все расчеты насмарку, поешь на дожде винограда,
Сидя в тихом дворе, и воочью увидишь тогда,
Что приходит на память в горах и расщелинах ада.
III
И иди, куда шел. Но, как в бытность твою по ночам,
И особенно в дождь, будет голою веткой упрямо,
Осязая оконные стекла, программный анчар
Трогать раму, что мыла в согласии с азбукой мама.
И хоть уровень школьных познаний моих невысок,
Вижу как наяву: сверху вниз сквозь отверстие в колбе
С приснопамятным шелестом сыпался мелкий песок.
Немудрящий прибор, но какое раздолье для скорби!
IV
Об пол злостью, как тростью, ударь, шельмовства не тая,
Испитой шарлатан с неизменною шаткой треногой,
Чтоб прозрачная призрачная распустилась струя
И озоном запахло под жэковской кровлей убогой.
Локтевым электричеством мебель ужалит - и вновь
Говори, как под пыткой, вне школы и без манифеста,
Раз тебе, недобитку, внушают такую любовь
Это гиблое время и Богом забытое место.
V
В это время вдовец Айзенштадт, сорока семи лет,
Колобродит по кухне и негде достать пипольфена.
Есть ли смысл веселиться, приятель, я думаю, нет,
Даже если он в траурных черных трусах до колена.
В этом месте, веселье которого есть питие,
За порожнею тарой видавшие виды ребята
За Серегу Есенина или Андрюху Шенье
По традиции пропили очередную зарплату.
VI
После смерти я выйду за город, который люблю,
И, подняв к небу морду, рога запрокинув на плечи,
Одержимый печалью, в осенний простор протрублю
То, на что не хватило мне слов человеческой речи.
Как баржа уплывала за поздним закатным лучом,
Как скворчало железное время на левом запястье,
Как заветную дверь отпирали английским ключом...
Говори. Ничего не поделаешь с этой напастью.
1987
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
