почернеют застиранных туч носовые платки,
и земли нагноенья залечит грядущий каток, а
пока что танцуют на листьях ещё голубки
и рисуют помётом разметку от киева к богу
эту карту растащат ветра, муниципалитет –
это проще, чем рисовый след за судьбою-беглянкой
обнаружить – поверив, что к богу дорог больше нет,
разреветься на плоской груди у земли-негритянки
завтра будет футбол на снегу, и сосульки-мячи,
враз сорвавшись, ударят в девятку, морозя затылок
зимний гол раскроит пустой череп, и не залечить
эту травму – спасибо ещё, что на «выжить» хватило…
кто-то смотрит наш фильм, кто-то пишет его – кнопка rec
заменяет рождественских звёздочек алые всхлипы
и, пытаясь исчезнуть из кадра, бежит человек,
и седая земля к его душке в ботиночках липнет
так сезонен сюжет, и, хотя не видать ни снега,
хоть большая медведица лапой качает штативы,
небо знает, как тело растопчет весна в сапогах,
небо знает, что будут в финале весны рецидивы
но, напрасно надеясь на климата новый костюм,
на язык, что не только до киева, но и до бога,
человек вычитает себя из бессмысленных сумм
серой осени, улиц нарывов, фантомной дороги
и, не веря ещё, что не автор и не режиссёр,
нажимает на rec – и снимает, как голуби в танце
доклюют его сердце, оставив помётный узор,
замыкающий «завтра» на паре квадратов пространства
эта съёмка глобальна, как вечная пытка, как бог,
прикорнувший на спинке у птицы над мёртвой аллеей
в центре киева небо роняет застывший творог,
как поп-корн изо рта, как бегущую ленточку строк,
где написано в каждой, что здесь уже не потеплеет
Иаков сказал: Не отпущу Тебя, пока не благословишь меня.
Бытие, 32, 26.
Всё снаружи готово. Раскрыта щель. Выкарабкивайся, балда!
Кислый запах алькова. Щелчок клещей, отсекающих навсегда.
Но в приветственном крике – тоска, тоска. Изначально – конец, конец.
Из тебе предназначенного соска насыщается брат-близнец.
Мой большой первородный косматый брат. Исполать тебе, дураку.
Человек – это тот, кто умеет врать. Мне дано. Я могу, могу.
Мы вдвоем, мы одни, мы одних кровей. Я люблю тебя. Ты мой враг.
Полведра чечевицы – и я первей. Всё, свободен. Гуляй, дурак.
Словно черный мешок голова слепца. Он сердит, не меня зовёт.
Невеликий грешок – обмануть отца, если ставка – Завет, Завет.
Я – другой. Привлечен. Поднялся с колен. К стариковской груди прижат.
Дело кончено. Проклят. Благословен. Что осталось? Бежать, бежать.
Крики дикой чужбины. Бездонный зной. Крики чаек, скота, шпанья.
Крики самки, кончающей подо мной. Крики первенца – кровь моя.
Ненавидеть жену. Презирать нагой. Подминать на чужом одре.
В это время мечтать о другой, другой: о прекрасной сестре, сестре.
Добиваться сестрицы. Семь лет – рабом их отца. Быть рабом раба.
Загородки. Границы. Об стенку лбом. Жизнь – проигранная борьба.
Я хочу. Я хочу. Насейчас. Навек. До утра. До последних дат.
Я сильнее желания. Человек – это тот, кто умеет ждать.
До родимого дома семь дней пути. Возвращаюсь – почти сдаюсь.
Брат, охотник, кулема, прости, прости. Не сердись, я боюсь, боюсь.
...Эта пыль золотая косых песков, эта стая сухих пустот –
этот сон. Никогда я не видел снов. Человек? Человек – суть тот,
кто срывает резьбу заводных орбит, дабы вольной звездой бродить.
Человек – это тот, кто умеет бить. Слышишь, Боже? Умеет бить.
Равнозначные роли живых картин – кто по краю, кто посреди?
Это ты в моей воле, мой Господин. Победи – или отойди.
Привкус легкой победы. Дела, дела. Эко хлебово заварил.
Для семьи, для народа земля мала. Здесь зовут меня - Израиль.
Я – народ. Я – семья. Я один, как гриб. Загляни в себя: это я.
Человек? Человек – он тогда погиб. Сыновья растут, сыновья.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
