Мы жили там, где разрушались стены
и шла тропа дворами на завод,
там, где усталость имя перемены
вдруг принимала, на общинный свод
из новых слов навешивая жалюзь,
и прибавляя к вывертам забот
непониманья новый оборот…
там, где пришлось, где жили мы в тот год,
где мы ложились спать и пробуждались.
Мы жили там, где - выход на пустырь,
и – далее, к полям за гаражами,
где ветер одичалые кусты
почти не трогал, и они лежали
как привелось, пережидая зной.
Мы жили там, где дым над этажами
стоял до сентября, и, как скрижали,
непониманье ангелы держали
под видом слов меж мною и тобой.
Мы жили там, где летнее безумье
таскало пыль кругами у ларьков,
грозя безбровым окнам – что грозу б им,
да, вот, не встать, не выдуть облаков
над полудённым тем воспоминаньем…
Мы жили там, где строй мечты, каков
был схвачен вдруг, на несколько веков
смущенье душ, смешенье языков
и жизнь людей связал непониманьем.
Обступает меня тишина,
предприятие смерти дочернее.
Мысль моя, тишиной внушена,
порывается в небо вечернее.
В небе отзвука ищет она
и находит. И пишет губерния.
Караоке и лондонский паб
мне вечернее небо навеяло,
где за стойкой услужливый краб
виски с пивом мешает, как велено.
Мистер Кокни кричит, что озяб.
В зеркалах отражается дерево.
Миссис Кокни, жеманясь чуть-чуть,
к микрофону выходит на подиум,
подставляя колени и грудь
популярным, как виски, мелодиям,
норовит наготою сверкнуть
в подражании дивам юродивом
и поёт. Как умеет поёт.
Никому не жена, не метафора.
Жара, шороху, жизни даёт,
безнадежно от такта отстав она.
Или это мелодия врёт,
мстит за рано погибшего автора?
Ты развей моё горе, развей,
успокой Аполлона Есенина.
Так далёко не ходит сабвей,
это к северу, если от севера,
это можно представить живей,
спиртом спирт запивая рассеяно.
Это западных веяний чад,
год отмены катушек кассетами,
это пение наших девчат,
пэтэушниц Заставы и Сетуни.
Так майлав и гудбай горячат,
что гасить и не думают свет они.
Это всё караоке одне.
Очи карие. Вечером карие.
Утром серые с чёрным на дне.
Это сердце моё пролетарии
микрофоном зажмут в тишине,
беспардонны в любом полушарии.
Залечи мою боль, залечи.
Ровно в полночь и той же отравою.
Это белой горячки грачи
прилетели за русскою славою,
многим в левую вложат ключи,
а Модесту Саврасову — в правую.
Отступает ни с чем тишина.
Паб закрылся. Кемарит губерния.
И становится в небе слышна
песня чистая и колыбельная.
Нам сулит воскресенье она,
и теперь уже без погребения.
1995
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
