... а давай, пусть июнь острижёт тебе боль, как чёлку, и над нами случайно в пол-полночь качнёт лампадку? Твои руки текут, прилипая, как мёд в пахлаве, сгущёнка, и почти что жива и невидима плащ-палатка – в ней две мыши танцуют ламбаду.
А давай, мы порвём цепочку на пару звеньев, а давай, мы приклеим тебе накладные руки – будешь Шивой, сшиваться, вжиматься в мои колени в непонятной пародии чувственных буги-вуги? А давай не давать, не сдаваться – не нужно сдачи, нам попало всего-то по парочке дам валетом, а давай мы их просто немного помнём и спрячем в рукаве, под которым с рассветом начнётся лето?
Замороченный плащ разевает, как пасти, полы, на таком-то ветру – не уснуть от зевоты пыток?! А давай, мы повторно войдём в этот ящик полый, новорожденно-голыми, соком земли облиты, и на склизкое тело набросим фату улитки…
Ну не нужно твердить, что я дьявольски приставуча, что какая-то то ли трещотка, - почти треска, что мою болтовню только Гиннес, maybe, заучит, а другим – это prison - по-русски, видать, тоска!
Чёрный ткач развернул плуг Арахны, идёт за плугом – всё в порядке, в ажуре, замотано, сбоку – чек. И кассир выдаёт нас раздельно. Ревём белугой, только это мгновенно проходит, как у вещей.
У июня прохладны пальцы, но жарят бёдра, у июня накидка, шуршащая, как парча. Я твержу ему голосом, по-пионерски бодрым и таким же, наверно, визгливым, чтоб не кричать, что он в праве рассчитывать даже на стрип-ламбады, и на скрипы, на всхлипы – мы пойманы на крючок. Только это – какая-то странная клоунада, и она, как и всё, протекает и протечёт. И поэтому рано сдавать нас в комиссионку – мы ещё новорождены, мы ведь ещё в пелёнках, нас ещё не успели ни разу поймать на плёнку, и поэтому нам ещё влажно и горячо.
А теперь твои кудри острижены по-июньски, твои дамы запрятаны в травы и пахнут лугом. И нам снова привычно близко и слишком узко, и мы сами идём за плугом. Нам кукушкино солнце качнётся дневной лампадкой, синих гусениц стайки в траве подают простынки. Я теку в тебя солнечной тающей шоколадкой. Ты мне дышишь в спину.
А июнь, подсластившись, ведёт себя, как кондитер, - он так сладок, что перед глазами мелькают пчёлки золотые, я жмурюсь, машу им – пока, идите! – и целую твою отрезанную чёлку. Ты течёшь на меня сгущёнкой…
… и земля, словно сытая кошка, урчит утробно, поднимается ввысь и вжимается в солнце-корж.
Я прошу: а давай?
Ты смеёшься, снимаешь пробу
И – даёшь.
мой сосед семен никитин
царь пирита и слюды
из америки не виден
словно молния с луны
про алтай и водный слалом
не расскажет мне теперь
потому что в сердце слабом
места не было терпеть
помню жили через номер
рассуждали про режим
я живой никитин помер
от судьи не убежим
там на кладбище райцентра
золотые вензеля
наша братская плацента
мать твою сыра земля
там средь маковых головок
гнет режима не силен
отдохни теперь геолог
скоро свидимся семен
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
