Всё так непрочно, как будто бы марлевой нитью
Ты вышиваешь, и каждый стежок трещит.
Будто по минному полю идёшь по наитью.
Зная, уже не поможет ни меч, ни щит.
Зная, что к чёрту твои упованья на «завтра».
Крошкой сухарной хрустит на зубах «вчера».
Ну а «сегодня» - на плёнке того фтизиатра,
Что, указав пальцем в небо, сказал: «пора!»
Птицей – так птицей, да что тебе – не привыкать ведь!
Только прорвёшься сквозь облако – клином клин.
Будет закат с каждым взмахом крыла кроваветь.
За горизонтом развеется едкий сплин.
С жадностью станешь ты ветра ловить поцелуи…
Крылья – потом. Ступни – с койки - в квадрат камней.
Льются по марлевым нитям горячие струи.
Красным по белому... Будут стежки – прочней.
птицам пора. на марлевом небе рана.
солнце щебечет, птицы уже горят.
и высыхает улица после пьяных.
рядом навалена пьяных гора.
я люблю и скопом район целую,
дерево, ветер, чужое окно,
где, я знаю, долго в жаре июля
кто-то сидит, тоскует давно.
я в этом месяце месяца не достану,
только вадима месяца и прочту,
о глубоком американском таджикистане,
где индейцы целуют ручьи и женщин в поту.
одноруким бандитом пусть машет жадан.
кровавым глазом над матерью, общей нам,
солнце из марли не будет падать.
дни меняются, марли меняется толщина.
Спасибо, Вадим!
Чтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться
Тихо, тихо ползи, Улитка, по склону Фудзи, Вверх, до самых высот!
Когда менты мне репу расшибут,
лишив меня и разума и чести
за хмель, за матерок, за то, что тут
ЗДЕСЬ САТЬ НЕЛЬЗЯ МОЛЧАТЬ СТОЯТЬ НА МЕСТЕ.
Тогда, наверно, вырвется вовне,
потянется по сумрачным кварталам
былое или снившееся мне —
затейливым и тихим карнавалом.
Наташа. Саша. Лёша. Алексей.
Пьеро, сложивший лодочкой ладони.
Шарманщик в окруженьи голубей.
Русалки. Гномы. Ангелы и кони.
Училки. Подхалимы. Подлецы.
Два прапорщика из военкомата.
Киношные смешные мертвецы,
исчадье пластилинового ада.
Денис Давыдов. Батюшков смешной.
Некрасов желчный.
Вяземский усталый.
Весталка, что склонялась надо мной,
и фея, что мой дом оберегала.
И проч., и проч., и проч., и проч., и проч.
Я сам не знаю то, что знает память.
Идите к чёрту, удаляйтесь в ночь.
От силы две строфы могу добавить.
Три женщины. Три школьницы. Одна
с косичками, другая в платье строгом,
закрашена у третьей седина.
За всех троих отвечу перед Богом.
Мы умерли. Озвучит сей предмет
музыкою, что мной была любима,
за три рубля запроданный кларнет
безвестного Синявина Вадима.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.