Антициклон проветрил дали,
принёс суровость с СеверОв.
Морозцев первых люди ждали.
Дождались - только на Покров.
Но снега не было. Усталость
в предзимье брошенных полей -
щемила сердце, и, казалось,
всё ждёт непрошеных вестей...
Убрались в город "городские",
замки повесив, где смогли.
Лишь бабонька Анастасия
с барбоской - время стерегли.
Ещё: курей десяток малый,
коза да кот по-кличке - Сом.
Вот всё живьё, что населяло
один на всю деревню дом.
В ту пору пусто и безмолвно
в лесных забытых деревнях.
Лишь старики свой век неполный -
живут, чтоб здесь оставить прах,
на тех родительских погостах,
оплаканных ещё с войны,
где под берёзы, липы, сосны
схоронены и их сыны...
Когда в ночах пуржит и воет,
они всё маются о том:
кто им-то здесь глаза прикроет
и упокоит под крестом?..
И в Раменье бабуля Настя
осталась зимовать одна.
Её соседушка, к несчастью,
в год летошний - погребена.
Другой сосед: Иваныч, Федя -
уехал к дочери в Торжок.
И доживать бы так - в соседях,
да, вот, гляди ж - не вышел прок...
А потому, Анастасия -
вовсю готовилась к зиме:
картошку в подпол заложила,
туда ж кадушку опустила
капусты, чтоб дошла во тьме
и прочий с огорода овощ,
какой спроворила с трудом.
Спасибо городским за помощь -
Серёга, что купил здесь дом,
муки привёз, да круп, да сахар.
А много ль надо ей одной?
Он, уезжая-то всё ахал,
что не прочистил ход печной...
И присоветовал: осиной
ей печь два раза протопить,
чтоб сажу выжечь. Упросила
опят ведёрко прихватить,
с собою. В городе опят-то
солёненьких - не вдруг сыскать,
а в этом годе много что-то
грибов случилось натаскать.
С дровами то же - пофартило.
Запрошлою ещё зимой,
трёх лесорубов на постой
за тыщу рубликов пустила.
С Молдовы. Славные такие.
Водяры ни граммули в рот
не брали. Красного - наоборот,
с собой бочонок притащили.
Домашнее у них оно.
Но только в выходные пили.
К обеду. Кислое вино.
Но всё ж пила, коль подносили.
Маленько. Это с их трудов -
она не бедствует без дров.
( аж, три КАМАЗа привезли,
поклон им низкий до земли.)
И накололи, и сложили.
И под навес, и в дровеник.
Вернуться через год грозились.
Да, видно, - не срослось у них...
А над деревней, по погоде,
летал некрупный вертолёт.
Из тех, что толстосумов возит
в поместье. И наоборот -
в столичный город, там, где - офис.
Четыре ходки в лётный день.
Пилот, военный в прошлом, профи
на этих рейсах тешил лень.
Он воевал ещё в Афгане,
на всех "вертушках" боевых.
Был сбит однажды, дважды ранен
и дожил, вот. до дней иных.
Теперь на пенсии. В отставке.
Ушел в "воздушное такси".
Летает на машинке справной -
"куда хозяин попросил".
А, чаще,- в город и на дачу.
Маршрут измерен и знаком.
И глазом опытным прихвачен
внизу по-курсу каждый дом.
И в Раменье - давно примечен
домишко под кривой сосной.
Там, по утрам, дымок из печи
всегда курится над трубой.
И пёс с крыльца беззвучно лает,
и тропка к баньке у реки...
Теперь, когда здесь пролетает,
неясный шепоток тоски
его тревожит, призывая:
взять и бросить
летучей жизни суету
и поселиться здесь под осень,
отладить давнюю мечту...
Декабрь выдался морозным.
Притихшие стояли дни.
Днём - солнечно, а ночью - звёздно.
На реках стыли полыньи.
Летали каждый день. погода
давала летунам - "добро"
А свет холодный небосвода -
пьянил, как лёгкое вино.
И где-то под конец недели
с предновогодней суетой,
опять над Раменьем летели,
над той избёнкой под сосной,
где по утрам дымок пастельный
всегда струился над трубой.
Но в это утро - не топили.
И пёс не лаял вверх с крыльца
...ну, пролетели и забыли -
начала нет и нет конца...
Но всё же тень тревоги вялой
закралась. И в другой уж день -
совсем тревожно как-то стало.
Подумалось: "подсесть бы здесь,
проведать,что же там случилось
и печь не топят почему?.."
Но, - ничего не получилось.
Шеф торопил лететь в Москву...
И борт проследовал в столицу,
оставив Раменье в снегах.
И что с того, что летчик злится?
Не волен он в своих правах.
И там под стылой синевою,
где пролетает винтопрах,
не слышно, как барбоска воет
в холодных, запертых сенях...
А сострадательные снеги
всё устилали белизной...
И уходило время в небыль.
Да дятел воевал с сосной.
Словно пятна на белой рубахе,
проступали похмельные страхи,
да поглядывал косо таксист.
И химичил чего-то такое,
и почёсывал ухо тугое,
и себе говорил я «окстись».
Ты славянскими бреднями бредишь,
ты домой непременно доедешь,
он не призрак, не смерти, никто.
Молчаливый работник приварка,
он по жизни из пятого парка,
обыватель, водитель авто.
Заклиная мятущийся разум,
зарекался я тополем, вязом,
овощным, продуктовым, — трясло, —
ослепительным небом на вырост.
Бог не фраер, не выдаст, не выдаст.
И какое сегодня число?
Ничего-то три дня не узнает,
на четвёртый в слезах опознает,
ну а юная мисс между тем,
проезжая по острову в кэбе,
заприметит явление в небе:
кто-то в шашечках весь пролетел.
2
Усыпала платформу лузгой,
удушала духами «Кармен»,
на один вдохновляла другой
с перекрёстною рифмой катрен.
Я боюсь, она скажет в конце:
своего ты стыдился лица,
как писал — изменялся в лице.
Так меняется у мертвеца.
То во образе дивного сна
Амстердам, и Стокгольм, и Брюссель
то бессонница, Танька одна,
лесопарковой зоны газель.
Шутки ради носила манок,
поцелуй — говорила — сюда.
В коридоре бесился щенок,
но гулять не спешили с утра.
Да и дружба была хороша,
то не спички гремят в коробке —
то шуршит в коробке анаша
камышом на волшебной реке.
Удалось. И не надо му-му.
Сдачи тоже не надо. Сбылось.
Непостижное, в общем, уму.
Пролетевшее, в общем, насквозь.
3
Говори, не тушуйся, о главном:
о бретельке на тонком плече,
поведенье замка своенравном,
заточённом под коврик ключе.
Дверь откроется — и на паркете,
растекаясь, рябит светотень,
на жестянке, на стоптанной кеде.
Лень прибраться и выбросить лень.
Ты не знала, как это по-русски.
На коленях держала словарь.
Чай вприкуску. На этой «прикуске»
осторожно, язык не сломай.
Воспалённые взгляды туземца.
Танцы-шманцы, бретелька, плечо.
Но не надо до самого сердца.
Осторожно, не поздно ещё.
Будьте бдительны, юная леди.
Образумься, дитя пустырей.
На рассказ о счастливом билете
есть у Бога рассказ постарей.
Но, обнявшись над невским гранитом,
эти двое стоят дотемна.
И матрёшка с пятном знаменитым
на Арбате приобретена.
4
«Интурист», телеграф, жилой
дом по левую — Боже мой —
руку. Лестничный марш, ступень
за ступенью... Куда теперь?
Что нам лестничный марш поёт?
То, что лестничный всё пролёт.
Это можно истолковать
в смысле «стоит ли тосковать?».
И ещё. У Никитских врат
сто на брата — и чёрт не брат,
под охраною всех властей
странный дом из одних гостей.
Здесь проездом томился Блок,
а на память — хоть шерсти клок.
Заключим его в медальон,
до отбитых краёв дольём.
Боже правый, своим перстом
эти крыши пометь крестом,
аки крыши госпиталей.
В день назначенный пожалей.
5
Через сиваш моей памяти, через
кофе столовский и чай бочковой,
через по кругу запущенный херес
в дебрях черёмухи у кольцевой,
«Баней» Толстого разбуженный эрос,
выбор профессии, путь роковой.
Тех ещё виршей первейшую читку,
страшный народ — борода к бороде,
слух напрягающий. Небо с овчинку,
сомнамбулический ход по воде.
Через погост раскусивших начинку.
Далее, как говорится, везде.
Знаешь, пока все носились со мною,
мне предносилось виденье твоё.
Вот я на вороте пятна замою,
переменю торопливо бельё.
Радуйся — ангел стоит за спиною!
Но почему опершись на копьё?
1991
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
