...Мне скучен мир, пустыня холодна, а горы слишком высоки и скорбны. Но остаются берег и волна. Строка и камень. Пение валторны...
Вместо эпиграфа:
------------------
Ах, mon cheri, для сожалений повод
Легко найти, когда не зная брода,
петляешь по путям. Но фальши кроме
Встречаешь перекрестки и перроны,
Да дальних поездов уют призывный,
пейзажи, проплывающие мимо,
Да мусор, да бумажную обертку.
Все это, mon cheri ( плюс сплин и водка).
Не ври себе, что ты не знал концовки.
(В спектакле жизни сцена для массовки
Любезно предоставлена в начале).
Где неизбежны страсти и печали,
там ход сюжета скрыт на время тайной.
А ясность мысли гасит взор случайный-
Соседки по купэ… Там ближе к ночи
моральный кодекс странен и непрочен.
И ужин длинный в зале ресторанном
Не выглядит двусмысленно и странно.
Ах, mon ami, дарите розы дамам
И пейте красное, пока ещё плодами
Не оскудел уют… Пока Вы сами
На перекрестках этих, с тормозами
Прохожих провожаете глазами…
А время, отведенное надеждам,
Легко отдать на променад небрежный
По чьим-то паркам, цветникам, гостинным…
В единоборстве, как на поле минном,
Со взглядом глаз зеленых ( или синих)...
------------------------------------------
Он прожил целых пять десятков лет,
(Последних двадцать "продвигал" идеи,
но в целом, с веком спорить не умея,
(душевно-тонок и при том,- поэт...
Почти метафизически- сонетом
Писал о странном- вечном, не предметном ).
Так, будто исповедуясь пред всеми,
Писал, сознательно, бросая семя
то в души, то в пустыню, то в бурьян.
(Но кто же в рассужденьях не смутьян ?..)
Имея шанс прослыть примерным мужем,
Был благодушен внешне. Но снаружи
Натура часто лжет. ( Хоть в этом деле
Все уверяют, что собаку съели).
Но вот, уже имея за спиной
Приличный опыт жизни городской,
вдруг ощутил и годы и усталость.
Задумался, что там ещё осталось-
лет двадцать долга, скуки и трудов?!
(Собрал монатки, да и был таков).
Никто не ожидал такой развязки.
(Ведь пять десятков, это вам не сказки,
Когда все больше тянет в кабинет-
Смотреть кино, читать на склоне лет
Романы с философским содержаньем).
Тут и бунтарь пасует, ведь заранее
Исход всех бунтов явно предрешен:
"Пройдет и это..." (знамо, испокон).
Поймав идею, с рифмой заодно,
Нетрудно написать простой сценарий,
Привычный, словно старое кино,
В котором за "основу" принцип странный:
Смотреть на жизнь, на "прозу бытия"
Задумчиво, с безмолвным содроганьем.
(Но взрагивать от каждого касанья).
И равнодушья к миру не тая,
Перегорев в максимализме строк,
Бесстрастно, будто старец или нищий,
Взыскуя смысла и духовной пищи
Читать в душе смятенно слово рок,
Так, словно Стикс досрочно пересек;
( Так, якобы бы тебя взаправду нет,
Так, словно бы ты вовсе не от мира
Сего)... Но игры на изломе лет
Низводят мудреца на грань сатира.
Случается, что Муза замолчит
И нет ни утешения, ни цели.
И проще яд принять в своей постели,
Чем поднимать иллюзии на щит...
Нас время учит говорить ясней:
Известно, врать себе не так уж сладко.
Когда покоя нет ( пусть и в достатке,
Нет радости простой в теченье дней),
Теряешь смысл и к жизни интерес.
(Короче, достает унынья бес ).
И вот душа, в томлении печальном,
Рвет часто путы жизни "идеальной"
Размерянной, могильной духоты,
Привычки скверной быть всему "примером".
( Когда любая мелочь бьет по нервам,
Когда есть маска, но она не ты...)
...Владимир жил один. Случалось, гостю
Он отдавал не раз свободный вечер.
Он искренне обрадовался встрече,
Что живость придает воспоминаньям,-
Поскольку яркими цветами детства,
Раскрашены бытийного страницы:
Так,- промелькнут в воспоминаньях лица,
Что помнишь двадцать лет. Вчерашний мальчик-
Смешной очкарик- стал теперь известен
В кругах (неузких) непростой науки.
Но все же часто предаваясь скуке,
От неустройства дней, без жизни личной,
почти один, в "затворе", франт столичный
Немногим развлекался: чтенье, фильмы,
Прогулки допозднА. А в доме пылью
Присыпаны от лености, на полках
Лежали кипы книг. Но поиск "толка"
Теперь уж был продолжен в интернете,
Поскольку рядом не было соседей,
А праздники все реже и короче,
Он обзавелся другом, между прочим,
Что занимал досуг его (и даже
Нещадно обличен был в эпатаже,
Раскритикован. Но потом оправдан...)
Они давно дружили. Это странно?
Но не сейчас, когда всемирной сетью
повязаны все физики на свете.
А лирики по сайтам муз терзая,
По виртуальным клубам заседают.
ПИСЬМО (К виртуальному собеседнику):
------------------------------------
Прости. Опять все лгут слова, они как "маркеры" в болоте. Но эти "вешки" при подходе
и сами на плаву едва.
Прав Витгенштейн. Нам мало слов. Вот музыка... ( Но петь не смею,
Я выражаюсь как умею, но мало базы и основ).
О чем писать? Душе едва ль хватает всяких "битых истин" когда вокруг не много смысла, то отражаясь, лгут слова.
Я вижу, ты не веришь мне. И это правильно и верно. Опять сижу, как та "сова" и правлю мысли ( в смысле, перья) в них различая суть едва.
И в письмах- тонко, между строк- мерцает слабый свет со-знанья. (Но, дважды не войти в поток.
И исчезает смысл) заранее он отступает, словно блик, маня зеркальным коридором в тот миг, когда ты "смысл" постиг, бежит "прозренье" за которым: Ты слеп! Лепи, рисуй иль пой- невыразимо и неточно. А суть бежит из наших строчек ( как из пустыни Дух святой).
Скульптура... Есть внутри душа? Смотря у чьей.( Чиллини- мастер. Запечатлеть движенье властен. Но ты как Фауст, не дыша, слюну глотая, впав в экстаз, смирен им будешь десять раз.)
Мой странный друг. Смотри в огонь,- там пляска смерти , всесожжений. И не пиши стихотворений, Не трогай сути вышней "сон ".
Или пиши! Но только так, чтоб пели струны, точно нервы.
Пиши, как будто бы ты первый узнал, как много в том души, что изливается, змеясь и ускользая коридором, вдруг стало смыслом наших споров,
подспудно между строк таясь...
Здесь когда-то ты жила, старшеклассницей была,
А сравнительно недавно своевольно умерла.
Как, наверное, должна скверно тикать тишина,
Если женщине-красавице жизнь стала не мила.
Уроженец здешних мест, средних лет, таков, как есть,
Ради холода спинного навещаю твой подъезд.
Что ли роз на все возьму, на кладбище отвезу,
Уроню, как это водится, нетрезвую слезу...
Я ль не лез в окно к тебе из ревности, по злобе
По гремучей водосточной к небу задранной трубе?
Хорошо быть молодым, молодым и пьяным в дым —
Четверть века, четверть века зряшным подвигам моим!
Голосом, разрезом глаз с толку сбит в толпе не раз,
Я всегда обознавался, не ошибся лишь сейчас,
Не ослышался — мертва. Пошла кругом голова.
Не любила меня отроду, но ты была жива.
Кто б на ножки поднялся, в дно головкой уперся,
Поднатужился, чтоб разом смерть была, да вышла вся!
Воскресать так воскресать! Встали в рост отец и мать.
Друг Сопровский оживает, подбивает выпивать.
Мы «андроповки» берем, что-то первая колом —
Комом в горле, слуцким слогом да частушечным стихом.
Так от радости пьяны, гибелью опалены,
В черно-белой кинохронике вертаются с войны.
Нарастает стук колес, и душа идет вразнос.
На вокзале марш играют — слепнет музыка от слез.
Вот и ты — одна из них. Мельком видишь нас двоих,
Кратко на фиг посылаешь обожателей своих.
Вижу я сквозь толчею тебя прежнюю, ничью,
Уходящую безмолвно прямо в молодость твою.
Ну, иди себе, иди. Все плохое позади.
И отныне, надо думать, хорошее впереди.
Как в былые времена, встань у школьного окна.
Имя, девичью фамилию выговорит тишина.
1997
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
