То ж, что мы живем безумной, вполне безумной, сумасшедшей жизнью, это не слова, не сравнение, не преувеличение, а самое простое утверждение того, что есть
Обязательно все изменится, слышишь, детка? Мир еще раскачает тебя на своих ветвях и подкинет наверх, туда, да довольно метко, где всего разговоров, что о далеких чужих морях. Ты проснешься, а за окном - расцвели ромашки, ты возьмешь свои крылья из шкафа и включишь свет. На твоем пути замелькают многоэтажки, только ты к ним обратно уже не возьмешь билет. Ты уедешь к морю, где лазурь небес падает на землю, где сыграют волны блюз на струнах твоей души, где стирается боль и память, все "верю - не-верю", а взамен даются - бумага и карандаши.
Все исправится точно, поверь мне, моя дорогая, даже локоны не растреплются на ходу. Только ты не беги, - от самих себя не сбегают, попадая случайно то в лужи то - в пустоту. Вот увидишь, исправится множитель на делитель и поделит тебя на "до" и "во время дня". И залечит тебе все ссадины лучший целитель - время, выжженное из вечного кем-то огня.
Плачешь, милая? Это всего лишь ветер, тоже бьет, не жалея сил, не жалея лет. Кто тебя приручил - навсегда за тебя в ответе. Только вряд ли тебе на просьбы пришлет ответ.
Город тоже устал за тобой понуро скитаться, он размыт, невесом и безлик, как приблудный пес. В этом городе очень легко потерять и расстаться, а тебе - еще легче тонуть в океане слез.
Все изменится, детка. Вот - счастье. Его - навалом. Лишь осталось в ладошках его с собой унести. Ну а ты, зубы сжав, упрямо спешишь до вокзала и считаешь с шести до нуля и обратно, опять до шести.
Все случится как надо, уж это тебе обещаю, я вчера узнавала, мне выдали вновь инструктаж. Я с тобой полечу и к морю и - до вокзала и раскладывать буду мозаичный твой коллаж.
А пока - засыпай... тихо ветром качнулась ветка...Завтра вместе решим - оставаться тут или уйти, завтра - новое утро раскроет объятья, детка, так что хватит о грустном, давай улыбнись и спи.
Как побил государь
Золотую Орду под Казанью,
Указал на подворье свое
Приходить мастерам.
И велел благодетель,-
Гласит летописца сказанье,-
В память оной победы
Да выстроят каменный храм.
И к нему привели
Флорентийцев,
И немцев,
И прочих
Иноземных мужей,
Пивших чару вина в один дых.
И пришли к нему двое
Безвестных владимирских зодчих,
Двое русских строителей,
Статных,
Босых,
Молодых.
Лился свет в слюдяное оконце,
Был дух вельми спертый.
Изразцовая печка.
Божница.
Угар я жара.
И в посконных рубахах
Пред Иоанном Четвертым,
Крепко за руки взявшись,
Стояли сии мастера.
"Смерды!
Можете ль церкву сложить
Иноземных пригожей?
Чтоб была благолепней
Заморских церквей, говорю?"
И, тряхнув волосами,
Ответили зодчие:
"Можем!
Прикажи, государь!"
И ударились в ноги царю.
Государь приказал.
И в субботу на вербной неделе,
Покрестись на восход,
Ремешками схватив волоса,
Государевы зодчие
Фартуки наспех надели,
На широких плечах
Кирпичи понесли на леса.
Мастера выплетали
Узоры из каменных кружев,
Выводили столбы
И, работой своею горды,
Купол золотом жгли,
Кровли крыли лазурью снаружи
И в свинцовые рамы
Вставляли чешуйки слюды.
И уже потянулись
Стрельчатые башенки кверху.
Переходы,
Балкончики,
Луковки да купола.
И дивились ученые люди,
Зане эта церковь
Краше вилл италийских
И пагод индийских была!
Был диковинный храм
Богомазами весь размалеван,
В алтаре,
И при входах,
И в царском притворе самом.
Живописной артелью
Монаха Андрея Рублева
Изукрашен зело
Византийским суровым письмом...
А в ногах у постройки
Торговая площадь жужжала,
Торовато кричала купцам:
"Покажи, чем живешь!"
Ночью подлый народ
До креста пропивался в кружалах,
А утрами истошно вопил,
Становясь на правеж.
Тать, засеченный плетью,
У плахи лежал бездыханно,
Прямо в небо уставя
Очесок седой бороды,
И в московской неволе
Томились татарские ханы,
Посланцы Золотой,
Переметчики Черной Орды.
А над всем этим срамом
Та церковь была -
Как невеста!
И с рогожкой своей,
С бирюзовым колечком во рту,-
Непотребная девка
Стояла у Лобного места
И, дивясь,
Как на сказку,
Глядела на ту красоту...
А как храм освятили,
То с посохом,
В шапке монашьей,
Обошел его царь -
От подвалов и служб
До креста.
И, окинувши взором
Его узорчатые башни,
"Лепота!" - молвил царь.
И ответили все: "Лепота!"
И спросил благодетель:
"А можете ль сделать пригожей,
Благолепнее этого храма
Другой, говорю?"
И, тряхнув волосами,
Ответили зодчие:
"Можем!
Прикажи, государь!"
И ударились в ноги царю.
И тогда государь
Повелел ослепить этих зодчих,
Чтоб в земле его
Церковь
Стояла одна такова,
Чтобы в Суздальских землях
И в землях Рязанских
И прочих
Не поставили лучшего храма,
Чем храм Покрова!
Соколиные очи
Кололи им шилом железным,
Дабы белого света
Увидеть они не могли.
И клеймили клеймом,
Их секли батогами, болезных,
И кидали их,
Темных,
На стылое лоно земли.
И в Обжорном ряду,
Там, где заваль кабацкая пела,
Где сивухой разило,
Где было от пару темно,
Где кричали дьяки:
"Государево слово и дело!"-
Мастера Христа ради
Просили на хлеб и вино.
И стояла их церковь
Такая,
Что словно приснилась.
И звонила она,
Будто их отпевала навзрыд,
И запретную песню
Про страшную царскую милость
Пели в тайных местах
По широкой Руси
Гусляры.
1938
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
