Обязательно все изменится, слышишь, детка? Мир еще раскачает тебя на своих ветвях и подкинет наверх, туда, да довольно метко, где всего разговоров, что о далеких чужих морях. Ты проснешься, а за окном - расцвели ромашки, ты возьмешь свои крылья из шкафа и включишь свет. На твоем пути замелькают многоэтажки, только ты к ним обратно уже не возьмешь билет. Ты уедешь к морю, где лазурь небес падает на землю, где сыграют волны блюз на струнах твоей души, где стирается боль и память, все "верю - не-верю", а взамен даются - бумага и карандаши.
Все исправится точно, поверь мне, моя дорогая, даже локоны не растреплются на ходу. Только ты не беги, - от самих себя не сбегают, попадая случайно то в лужи то - в пустоту. Вот увидишь, исправится множитель на делитель и поделит тебя на "до" и "во время дня". И залечит тебе все ссадины лучший целитель - время, выжженное из вечного кем-то огня.
Плачешь, милая? Это всего лишь ветер, тоже бьет, не жалея сил, не жалея лет. Кто тебя приручил - навсегда за тебя в ответе. Только вряд ли тебе на просьбы пришлет ответ.
Город тоже устал за тобой понуро скитаться, он размыт, невесом и безлик, как приблудный пес. В этом городе очень легко потерять и расстаться, а тебе - еще легче тонуть в океане слез.
Все изменится, детка. Вот - счастье. Его - навалом. Лишь осталось в ладошках его с собой унести. Ну а ты, зубы сжав, упрямо спешишь до вокзала и считаешь с шести до нуля и обратно, опять до шести.
Все случится как надо, уж это тебе обещаю, я вчера узнавала, мне выдали вновь инструктаж. Я с тобой полечу и к морю и - до вокзала и раскладывать буду мозаичный твой коллаж.
А пока - засыпай... тихо ветром качнулась ветка...Завтра вместе решим - оставаться тут или уйти, завтра - новое утро раскроет объятья, детка, так что хватит о грустном, давай улыбнись и спи.
От отца мне остался приёмник — я слушал эфир.
А от брата остались часы, я сменил ремешок
и носил, и пришла мне догадка, что я некрофил,
и припомнилось шило и вспоротый шилом мешок.
Мне осталась страна — добрым молодцам вечный наказ.
Семерых закопают живьём, одному повезёт.
И никак не пойму, я один или семеро нас.
Вдохновляет меня и смущает такой эпизод:
как Шопена мой дед заиграл на басовой струне
и сказал моей маме: «Мала ещё старших корить.
Я при Сталине пожил, а Сталин загнулся при мне.
Ради этого, деточка, стоило бросить курить».
Ничего не боялся с Трёхгорки мужик. Почему?
Потому ли, как думает мама, что в тридцать втором
ничего не бояться сказала цыганка ему.
Что случится с Иваном — не может случиться с Петром.
Озадачился дед: «Как известны тебе имена?!»
А цыганка за дверь, он вдогонку а дверь заперта.
И тюрьма и сума, а потом мировая война
мордовали Ивана, уча фатализму Петра.
Что печатными буквами писано нам на роду —
не умеет прочесть всероссийский народный Смирнов.
«Не беда, — говорит, навсегда попадая в беду, —
где-то должен быть выход». Ба-бах. До свиданья, Смирнов.
Я один на земле, до смешного один на земле.
Я стою как дурак, и стрекочут часы на руке.
«Береги свою голову в пепле, а ноги в тепле» —
я сберёг. Почему ж ты забыл обо мне, дураке?
Как юродствует внук, величаво немотствует дед.
Умирает пай-мальчик и розгу целует взасос.
Очертанья предмета надёжно скрывают предмет.
Вопрошает ответ, на вопрос отвечает вопрос.
1995
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
