Попробовав единожды солгать,
Болезни этой впредь не миновать.
И будучи уже ей зараженным,
Становится врунишка прокаженным.
И, потерявши совесть, честь и стыд,
Поставив себе цель, обманом к ней свиней жила в глуши чащобной.
В гнилом шалашике окраины Трущобной,
Мечтая перебраться на Полянку,
Где жизнь кипеть уж начинает спозаранку.
Но что бы к жизни лучшей перебраться
Работать надо и не разгибаться,
С утра до ночи и без выходных,
Но у свиней забот полно иных…
(А Кабану работать вовсе не досуг:
Охотник шибкий до любовных мук,
Что б рылом не пугать, кустом из роз прикрылся,
За каждой женской юбкой волочился.
Свинья ж лениво, молча наблюдала,
И изредка лишь поводочек проверяла-
Прицеплен муж, во избежаньи дальних марш-бросков,
Что б не свалил с себя супружеских оков,
Натягивала или ослабляла,
«Мол, ты Кабан, женат!» - напоминала.)
Идея есть, но как осуществить?
Что понапрасну землю рылом рыть?
Тогда уж лучше с толком рассчитать
Кого-нибудь с Полянки обаять.
Наврать с три короба, на жалость надавить,
Героем пылким может быть прослыть.
Заданье Кабану: «Найти, из птиц высокого полета,
Что б вытащила их из этого болота!»
И ринулся на поиски Кабан.
Пустил все в ход – и жалость и обман,
Оговорил жену, что пьет мол да неряха,
И на его хребте себе наела ряху,
А он, такой трудяга благородный,
Её спас от зубов волков голодных.
И дрогнул лес стенаниям кабаньим,
Сочувствием проникнув с состраданьем,
И потянулись птицы щебетать,
Чтоб Кабана пригреть и обласкать.
А он, из стайки выбрав поприличней,
С Полянки, да с гнездом ее отличным,
Вцепился словно клещ, на бедность надавив,
Своей навязчивостью липкой окрутив.
Слов не жалел на чувства, обещанья,
За птичий счет легки вполне признанья!
И что бы вдруг не потерялась связь,
Примчался на Полянку, торопясь.
А Птица верила, забыв слова земные:
«Рожденный ползать – не взлетит отныне!»
И Кабану приделать крылья все старалась,
И с перьями с любовью расставалась.
Герой же на Полянке окопался,
И жил бы сладко, да совсем заврался,
В конец, в чистую, сам уже не помня,
Все хорошо, да был он Птицей пойман.
И не на шутку запаниковал.
Подарки птичьи быстренько собрал,
Чем показать хотел, какой Кабанчик честный,
Обижен недоверьем неуместным.
Но Птица молча лишь во след ему махнула,
И про себя тихонечко вздохнула:
Сколь не расталкивай локтями небо стойко
Удел свиней один – то грязная помойка.
С полной жизнью налью стакан,
приберу со стола к рукам,
как живой, подойду к окну
и такую вот речь толкну:
Десять лет проливных ночей,
понадкусанных калачей,
недоеденных бланманже:
извиняюсь, но я уже.
Я запомнил призывный жест,
но не помню, какой проезд,
переулок, тупик, проспект,
шторы тонкие на просвет,
утро раннее, птичий грай.
Ну, не рай. Но почти что рай.
Вот я выразил, что хотел.
Десять лет своих просвистел.
Набралось на один куплет.
А подумаешь — десять лет.
Замыкая порочный круг,
я часами смотрю на крюк
и ему говорю, крюку:
"Ты чего? я еще в соку”.
Небоскребам, мостам поклон.
Вы сначала, а я потом.
Я обломок страны, совок.
Я в послании. Как плевок.
Я был послан через плечо
граду, миру, кому еще?
Понимает моя твоя.
Но поймет ли твоя моя?
Как в лицо с тополей мело,
как спалось мне малым-мало.
Как назад десять лет тому —
граду, миру, еще кому? —
про себя сочинил стишок —
и чужую тахту прожег.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
