А у нас зима... Холода да снег, божий мир покрыт ледяной пыльцой.
А у вас.., в раю, что теперь в цене, лета спелого васильковый дым?
Васильковый дым - голуба трава... И в руке рука, и к кольцу кольцо.
А у нас зима... И земля мертва, белый саван сшит декабрем-портным.
А у нас снега... У холмов бока снежным крошевом разукрашены.
Не сорвать цветка, не сплести венка, не пустить его по плакун-ручью.
А у вас.., в раю , васильковый цвет, ситцы стираны да отглажены.
И течет вода - суета сует... вдалеке от бед, в стороне от вьюг.
А у нас мороз... оковал кольцом белы крылышки дикой горлинки,
той, что поймана декабрем - ловцом, и разлукою коронована.
Всех грехов за ней - маета да плач, да горючих слез лед-горошинки.
А у нас мороз... Не мороз, - палач. И душа бедой зацелована.
Был он соколом, был он ворогом, раcставлял силки на немилую.
Убаюкивал белым мороком у плакун-ручья птицу вольную.
На исходе сил, на излете чувств он поймал ее, белокрылую.
И с тех пор... зима... И в тисках безумств воет вьюга песнь упокойную.
А у вас.., в раю, васильковый плен, век бы рвать цветы да плести венки.
А у нас... тоска, три узла в петле. И метель метет, и недужится.
Бела горлинка все клюет кутью.., не взмахнуть крылом, не подать руки.
Как живется вам... в голубом раю, как поется вам, с кем вам дружится?
Здесь жил Швейгольц, зарезавший свою
любовницу – из чистой показухи.
Он произнес: «Теперь она в Раю».
Тогда о нем курсировали слухи,
что сам он находился на краю
безумия. Вранье! Я восстаю.
Он был позер и даже для старухи -
мамаши – я был вхож в его семью -
не делал исключения.
Она
скитается теперь по адвокатам,
в худом пальто, в платке из полотна.
А те за дверью проклинают матом
ее акцент и что она бедна.
Несчастная, она его одна
на свете не считает виноватым.
Она бредет к троллейбусу. Со дна
сознания всплывает мальчик, ласки
стыдившийся, любивший молоко,
болевший, перечитывавший сказки...
И все, помимо этого, мелко!
Сойти б сейчас... Но ехать далеко.
Троллейбус полн. Смеющиеся маски.
Грузин кричит над ухом «Сулико».
И только смерть одна ее спасет
от горя, нищеты и остального.
Настанет май, май тыща девятьсот
сего от Р. Х., шестьдесят седьмого.
Фигура в белом «рак» произнесет.
Она ее за ангела, с высот
сошедшего, сочтет или земного.
И отлетит от пересохших сот
пчела, ее столь жалившая.
Дни
пойдут, как бы не ведая о раке.
Взирая на больничные огни,
мы как-то и не думаем о мраке.
Естественная смерть ее сродни
окажется насильственной: они -
дни – движутся. И сын ее в бараке
считает их, Господь его храни.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
