Нам не дано предугадать,
Как слово наше отзовётся.
Ф.И. Тютчев
Весна! Земля дышала талым
И пахло влажною землёй,
А солнце - вымытым опалом -
Светилось в лужах. Мы толпой
Немногочисленной, кучкуясь,
Из школы топали домой.
Уже носами чутко чуя
Каникул близких летний зной,
Рыбалку в утренних туманах,
Вечерних игр кутерьму
И лес - грибов и ягод тьму;
Без дом. заданий постоянных,
Без арифметик окаянных
И изложений про Муму.
Раскисшей сельскою дорогой,
Мы доблестно месили грязь.
И не по злОбе, а, резвясь, -
Толкали Любку-недотрогу.
Всем было весело и сыро
В промокшей обуви дрянной.
В желудках тоже пусто было
И голод подгонял домой.
Но солнце грело и светило!
Кричали чибисы в лугах.
И в наших маленьких сердцах
Буянил светлый дух свободы.
И "двоек" школьные невзгоды
Витали где-то в облаках.
Дорога поднялась на взгорок
И стало видно поля склон
Оттаявшего, на котором
Росла картошка в годе том -
Предшествовавшем, 45-ом, -
Колхозом убранное в срок.
На нем, в мундире долгопятом,
Босой топтался патцанок.
Чего-то ковырял лопатой
И шарил взглядом возле ног...
Он вздрогнул наш услышав свист.
И тут-то мы его узнали,
И сорвались, и побежали,
Крича: "Там Женька наш - "фашист"!
"Фашистом" мы его дразнили
За то, что "щеголял" в мундире,
В немецком в прозелень сукне
С зашитой дыркой на спине...
И в кирзачах на босу ногу,
Вмещавших две его ноги,
( сенцом их набивал из стога ),
Но это ж были САПОГИ!
...Отец - "без вЕсти". Мать - больная.
И две сестрёнки - мал-мала.
Коровы нет. Оголодали.
Недавно мать совсем слегла...
Дней десять, как в последний раз,
Он посещал свой 3-й класс.
Мы, выбежав, остановились.
И было видно по всему:
Ему здесь лучше одному.
А мы - не вовремя явились.
Он тут картошины искал,
Что при уборке затерялись,
Под снегом перезимовали,
Когда поля мороз сковал.
У женькиных замёрзших ног
Стоял солдатский котелок.
И в нем картошек штучек шесть,
Которых ещё можно съесть,
мороженных, полу-гнилых...
И тут,- едва взглянув на них,
Я заорал ( тупой дурак ):
" Ура! Жратва для доходяг!"
И Костик - лучший "кореш" мой,
Всегда старавшийся помочь,
Мне, молча, "врезал между глаз"
Впервые... И - в последний раз.
И, отвернувшись, отошел.
И стало всем нехорошо...
А я стоял, краснел ушами,
Не ведая предположить,
Что тощий кулачок свой в память
Мне Костик накрепко вложил...
"На всю оставшуюся жизнь".
Я не запомнил — на каком ночлеге
Пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
И заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея,
Она рванулась — краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали —
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец —
Все бормотало мне:
— Подлец! Подлец!—
И только ночью, только на подушке
Мой мир не рассекала борода;
И медленно, как медные полушки,
Из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
Струистое точила лезвие...
— Ну как, скажи, поверит в мир текучий
Еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша — это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи; обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
Обглоданная звездами листва,
Дымится месяц посредине лужи,
Грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
Бегущая навстречу,
И все кликушество
Моих отцов,
И все светила,
Строящие вечер,
И все деревья,
Рвущие лицо,—
Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
— Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи!—
Я покидаю старую кровать:
— Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
1930
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
