новые дети растут, не видя гробов:
несколько поколений
сформировалось, не зная лбов
в преддверии тления.
им не знакома эта печать
на искажённых чертах
вваленных ртов, острых носов.
жизнь, запертая на засов…
и человек в футляре –
вовсе не персонаж Чехова:
это веха,
когда нечто постчеловеческое
покоится в том, что при жизни
грозило б клаустрофобией,
но
фобии в прошлом.
вибрато речи,
дыхание, свет подкожный -
всё в прошлом.
нынче дети не видят, как из парадной
выносят гроб нище-нарядный
сиюминутной краской,
несут с опаской,
а там, внутри, в кружевах ли, в тряпках
дед или бабка
а, может,
даже кто-то моложе -
непостижимо
недвижим,
в диком, невероятном состоянии вещества
(голова идёт кругом)
и ясно как дважды два,
что проехалось плугом
по этой кукле
нечто из книжек, из букв странных
страшно манящих и отвратительно нежеланных –
с м е р т ь.
попробуй теперь стереть
из головы этот опыт – нет,
он навсегда вошёл. смерть
в детские мысли несёт
переворот,
окончание беззаботности,
почти полностью
заселив почву мозга
семенами поиска
пресловутого смысла жизни.
но те, что растут, не ведая,
не ощутив, как вонзились в желудок бивни открытия,
изолированные, как Будда,
не ознакомленные с открыткой оттуда,
для кого кончина нереальнее бреда,
киношна и виртуальна, а, следовательно, условна,
которые поголовно
погружены в жизнь, льющуюся как щи
из половника в школьной столовой, -
как им найти
пути
сквозь вконтакте, тв, егэ, маккофе
к основному вопросу философии?..
За окошком свету мало,
белый снег валит-валит.
Возле Курского вокзала
домик маленький стоит.
За окошком свету нету.
Из-за шторок не идет.
Там печатают поэта —
шесть копеек разворот.
Сторож спит, культурно пьяный,
бригадир не настучит;
на машине иностранной
аккуратно счетчик сбит.
Без напряга, без подлянки
дело верное идет
на Ордынке, на Полянке,
возле Яузских ворот...
Эту книжку в ползарплаты
и нестрашную на вид
в коридорах Госиздата
вам никто не подарит.
Эта книжка ночью поздней,
как сказал один пиит,
под подушкой дышит грозно,
как крамольный динамит.
И за то, что много света
в этой книжке между строк,
два молоденьких поэта
получают первый срок.
Первый срок всегда короткий,
а добавочный — длинней,
там, где рыбой кормят четко,
но без вилок и ножей.
И пока их, как на мине,
далеко заволокло,
пританцовывать вело,
что-то сдвинулось над ними,
в небесах произошло.
За окошком света нету.
Прорубив его в стене,
запрещенного поэта
напечатали в стране.
Против лома нет приема,
и крамольный динамит
без особенного грома
прямо в камере стоит.
Два подельника ужасных,
два бандита — Бог ты мой! —
недолеченных, мосластых
по Шоссе Энтузиастов
возвращаются домой.
И кому все это надо,
и зачем весь этот бред,
не ответит ни Лубянка,
ни Ордынка, ни Полянка,
ни подземный Ленсовет,
как сказал другой поэт.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
