Если бы Бог назначил женщину быть госпожой мужчины, он сотворил бы ее из головы, если бы - рабой, то сотворил бы из ноги; но так как он назначил ей быть подругой и равной мужчине, то сотворил из ребра
Добро людей не стоит ни гроша, лишь зло – увесистый пуд соли.
Мы, люди, каждый день в обличье новом,
то похотливый козлоногий бог,
то ангел смерти кровавым одеяньем без разбора осеняет все вокруг.
И зло порой у нас добром зовется,
то белый хлеб, нам, тяжелея камня,
на золото меняем мы его.
Все зло от власти денег, говорит нам Ленин,
Все зло от власти тьмы – Толстой.
Все зло от личности, все зло от коллектива.
Ну а добро? Добро от милой сердца может быть.
Мы в жизни друг у друга последнюю рубашку отнимаем
и кичимся мы тем, что в сердце нашем мы добро храним.
Все зло от внешнего, надейся ж на добро внутри себя.
Как мы хотим природу нашу сохранить,
добро лелеять в садике, как травку.
Всех хищников в себе хотим мы оскопить,
и в садик мирный запустить.
Ни то и не другое – зло плодится,
тогда, как Будда говорим, что зло от жизни,
добра же нет в помине - это блеф слепых, замученных людей.
Добро есть бунт – Бакунин говорит,
а зло, зло лишь обличие его.
Сады Семирамиды – добро для избранных,
политое обильно потом каждый день других людей.
Задача же добра и зла проста,
забудь, что есть добро и зло, к нирване обратись,
будь счастлив незнанием того, что ты творишь.
А лучше трудись, трудись, как во хмелю крути ты рукоятку жизни.
Пусть копотью все небо задымишь,
пусть уничтожишь травы и деревья, пусть химию всю съешь.
Но бог Иегова и Майтрейя, не ждите люди, не придут.
Исчезнут люди раньше, чем мы предполагаем,
умрут с природой вместе.
О, ваше утомленное добро,
любовь, надежда, вера – во что, зачем, и для чего.
И цели жизни, и добро, и зло исчезнут,
оставят после себя разумное НИЧТО.
Она пришла с мороза,
Раскрасневшаяся,
Наполнила комнату
Ароматом воздуха и духов,
Звонким голосом
И совсем неуважительной к занятиям
Болтовней.
Она немедленно уронила на пол
Толстый том художественного журнала,
И сейчас же стало казаться,
Что в моей большой комнате
Очень мало места.
Всё это было немножко досадно
И довольно нелепо.
Впрочем, она захотела,
Чтобы я читал ей вслух "Макбета".
Едва дойдя до пузырей земли,
О которых я не могу говорить без волнения,
Я заметил, что она тоже волнуется
И внимательно смотрит в окно.
Оказалось, что большой пестрый кот
С трудом лепится по краю крыши,
Подстерегая целующихся голубей.
Я рассердился больше всего на то,
Что целовались не мы, а голуби,
И что прошли времена Паоло и Франчески.
6 февраля 1908
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
