Добро людей не стоит ни гроша, лишь зло – увесистый пуд соли.
Мы, люди, каждый день в обличье новом,
то похотливый козлоногий бог,
то ангел смерти кровавым одеяньем без разбора осеняет все вокруг.
И зло порой у нас добром зовется,
то белый хлеб, нам, тяжелея камня,
на золото меняем мы его.
Все зло от власти денег, говорит нам Ленин,
Все зло от власти тьмы – Толстой.
Все зло от личности, все зло от коллектива.
Ну а добро? Добро от милой сердца может быть.
Мы в жизни друг у друга последнюю рубашку отнимаем
и кичимся мы тем, что в сердце нашем мы добро храним.
Все зло от внешнего, надейся ж на добро внутри себя.
Как мы хотим природу нашу сохранить,
добро лелеять в садике, как травку.
Всех хищников в себе хотим мы оскопить,
и в садик мирный запустить.
Ни то и не другое – зло плодится,
тогда, как Будда говорим, что зло от жизни,
добра же нет в помине - это блеф слепых, замученных людей.
Добро есть бунт – Бакунин говорит,
а зло, зло лишь обличие его.
Сады Семирамиды – добро для избранных,
политое обильно потом каждый день других людей.
Задача же добра и зла проста,
забудь, что есть добро и зло, к нирване обратись,
будь счастлив незнанием того, что ты творишь.
А лучше трудись, трудись, как во хмелю крути ты рукоятку жизни.
Пусть копотью все небо задымишь,
пусть уничтожишь травы и деревья, пусть химию всю съешь.
Но бог Иегова и Майтрейя, не ждите люди, не придут.
Исчезнут люди раньше, чем мы предполагаем,
умрут с природой вместе.
О, ваше утомленное добро,
любовь, надежда, вера – во что, зачем, и для чего.
И цели жизни, и добро, и зло исчезнут,
оставят после себя разумное НИЧТО.
Я завещаю правнукам записки,
Где высказана будет без опаски
Вся правда об Иерониме Босхе.
Художник этот в давние года
Не бедствовал, был весел, благодушен,
Хотя и знал, что может быть повешен
На площади, перед любой из башен,
В знак приближенья Страшного суда.
Однажды Босх привел меня в харчевню.
Едва мерцала толстая свеча в ней.
Горластые гуляли палачи в ней,
Бесстыжим похваляясь ремеслом.
Босх подмигнул мне: "Мы явились, дескать,
Не чаркой стукнуть, не служанку тискать,
А на доске грунтованной на плоскость
Всех расселить в засол или на слом".
Он сел в углу, прищурился и начал:
Носы приплюснул, уши увеличил,
Перекалечил каждого и скрючил,
Их низость обозначил навсегда.
А пир в харчевне был меж тем в разгаре.
Мерзавцы, хохоча и балагуря,
Не знали, что сулит им срам и горе
Сей живописи Страшного суда.
Не догадалась дьяволова паства,
Что честное, веселое искусство
Карает воровство, казнит убийство.
Так это дело было начато.
Мы вышли из харчевни рано утром.
Над городом, озлобленным и хитрым,
Шли только тучи, согнанные ветром,
И загибались медленно в ничто.
Проснулись торгаши, монахи, судьи.
На улице калякали соседи.
А чертенята спереди и сзади
Вели себя меж них как Господа.
Так, нагло раскорячась и не прячась,
На смену людям вылезала нечисть
И возвещала горькую им участь,
Сулила близость Страшного суда.
Художник знал, что Страшный суд напишет,
Пред общим разрушеньем не опешит,
Он чувствовал, что время перепашет
Все кладбища и пепелища все.
Он вглядывался в шабаш беспримерный
На черных рынках пошлости всемирной.
Над Рейном, и над Темзой, и над Марной
Он видел смерть во всей ее красе.
Я замечал в сочельник и на пасху,
Как у картин Иеронима Босха
Толпились люди, подходили близко
И в страхе разбегались кто куда,
Сбегались вновь, искали с ближним сходство,
Кричали: "Прочь! Бесстыдство! Святотатство!"
Во избежанье Страшного суда.
4 января 1957
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
