И музыка и философия рождаются из тьмы, из мрака. Не из тени, нет, из темноты, из непроглядности, из мрака. А человеку нужен свет. Человек должен жить на ярком, постоянном, беспощадном свету, так,
Все-таки эти кошки странные существа.
То зашипит, то фыркнет, но никогда не гавкнет.
Хвост над собой поднимет — белый пушистый флаг
И поплывет на кухню, наглая, хуже шавки.
Ржавый машины остов. Свалка среди берез.
Что не идет хозяин? Где его кошки носят?
В чаще осипло воет ветер, как старый пес.
Может, увижу скоро первую в жизни осень.
Нет, не вернется, знаю. Не позовет к себе.
То ли неверный прикус, то ли я мелок ростом…
Нервной растущей тенью черный хромой кобель.
Кажется, я здесь лишний. Надо бежать, но поздно.
Я б заскулить, прогнуться и повалиться мог,
Только стою, взъерошен, даже рычу, хоть глупо.
Что ты вцепился, падаль? Я же еще щенок.
Что, получил? Запомни: и у меня есть зубы.
После вчерашней крысы голодно, просто жуть.
Серые все по норам, значит, еды не будет.
Под жигуленком ржавым раны свои лижу.
Что же идете мимо? Я бы служил вам, люди.
Мог бы вести по следу или пугать воров,
Стадо пасти, а надо — нарты тянул бы хантам.
Там за кривым оврагом стая бродячих псов,
Чтобы прожить придется к ним записаться в банду.
Но не хочу в бродяги. Лучше вот так сидеть.
Слушать, как стонет ветер. Ждать без надежды друга.
Если не нужен людям, пусть забирает смерть.
Смерть не старуха в белом, а ледяная сука.
Знаю ее дыханье, чувствую и теперь.
Вдруг просыпаюсь. Громко книга упала на пол.
Эти шаги знакомы. Вот заскрипела дверь.
«Что ты во сне, дружище, снова ворчал и тявкал?»
С улицы запах снега. Миска, ковер, торшер.
Все хорошо, но что-то ноет как будто рана.
Слышно, как кто-то робко сверлит на этаже.
Кошка вернулась с кухни, смотрит с угла дивана.
Вымахал за полгода. Минули те семь бед.
Все меня любят, даже с кошкой сумел я спеться.
Жизнь у хозяев новых, в новой теперь семье.
Все им отдам бездумно: лапы, клыки и сердце.
Вот и закрыта фортка. Правильно, не апрель.
Кошка, зевнув, свернулась, песню мурлычет нежно.
Где-то в глухом овраге мерзнет хромой кобель,
Где-то перед экраном дремлет хозяин прежний.
Проснуться было так неинтересно,
настолько не хотелось просыпаться,
что я с постели встал,
не просыпаясь,
умылся и побрился,
выпил чаю,
не просыпаясь,
и ушел куда-то,
был там и там,
встречался с тем и с тем,
беседовал о том-то и о том-то,
кого-то посещал и навещал,
входил,
сидел,
здоровался,
прощался,
кого-то от чего-то защищал,
куда-то вновь и вновь перемещался,
усовещал кого-то
и прощал,
кого-то где-то чем-то угощал
и сам ответно кем-то угощался,
кому-то что-то твердо обещал,
к неизъяснимым тайнам приобщался
и, смутной жаждой действия томим,
знакомым и приятелям своим
какие-то оказывал услуги,
и даже одному из них помог
дверной отремонтировать замок
(приятель ждал приезда тещи с дачи)
ну, словом, я поступки совершал,
решал разнообразные задачи —
и в то же время двигался, как тень,
не просыпаясь,
между тем, как день
все время просыпался,
просыпался,
пересыпался,
сыпался
и тек
меж пальцев, как песок
в часах песочных,
покуда весь просыпался,
истек
по желобку меж конусов стеклянных,
и верхний конус надо мной был пуст,
и там уже поблескивали звезды,
и можно было вновь идти домой
и лечь в постель,
и лампу погасить,
и ждать,
покуда кто-то надо мной
перевернет песочные часы,
переместив два конуса стеклянных,
и снова слушать,
как течет песок,
неспешное отсчитывая время.
Я был частицей этого песка,
участником его высоких взлетов,
его жестоких бурь,
его падений,
его неодолимого броска;
которым все мгновенно изменялось,
того неукротимого броска,
которым неуклонно измерялось
движенье дней,
столетий и секунд
в безмерной череде тысячелетий.
Я был частицей этого песка,
живущего в своих больших пустынях,
частицею огромных этих масс,
бегущих равномерными волнами.
Какие ветры отпевали нас!
Какие вьюги плакали над нами!
Какие вихри двигались вослед!
И я не знаю,
сколько тысяч лет
или веков
промчалось надо мною,
но длилась бесконечно жизнь моя,
и в ней была первичность бытия,
подвластного устойчивому ритму,
и в том была гармония своя
и ощущенье прочного покоя
в движенье от броска и до броска.
Я был частицей этого песка,
частицей бесконечного потока,
вершащего неутомимый бег
меж двух огромных конусов стеклянных,
и мне была по нраву жизнь песка,
несметного количества песчинок
с их общей и необщею судьбой,
их пиршества,
их праздники и будни,
их страсти,
их высокие порывы,
весь пафос их намерений благих.
К тому же,
среди множества других,
кружившихся со мной в моей пустыне,
была одна песчинка,
от которой
я был, как говорится, без ума,
о чем она не ведала сама,
хотя была и тьмой моей,
и светом
в моем окне.
Кто знает, до сих пор
любовь еще, быть может…
Но об этом
еще особый будет разговор.
Хочу опять туда, в года неведенья,
где так малы и так наивны сведенья
о небе, о земле…
Да, в тех годах
преобладает вера,
да, слепая,
но как приятно вспомнить, засыпая,
что держится земля на трех китах,
и просыпаясь —
да, на трех китах
надежно и устойчиво покоится,
и ни о чем не надо беспокоиться,
и мир — сама устойчивость,
сама
гармония,
а не бездонный хаос,
не эта убегающая тьма,
имеющая склонность к расширенью
в кругу вселенской черной пустоты,
где затерялся одинокий шарик
вертящийся…
Спасибо вам, киты,
за прочную иллюзию покоя!
Какой ценой,
ценой каких потерь
я оценил, как сладостно незнанье
и как опасен пагубный искус —
познанья дух злокозненно-зловредный.
Но этот плод,
ах, этот плод запретный —
как сладок и как горек его вкус!..
Меж тем песок в моих часах песочных
просыпался,
и надо мной был пуст
стеклянный купол,
там сверкали звезды,
и надо было выждать только миг,
покуда снова кто-то надо мной
перевернет песочные часы,
переместив два конуса стеклянных,
и снова слушать,
как течет песок,
неспешное отсчитывая время.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
