Ночь опять зашла в тупик завтрашнего вечера.
Что кручинишься, старик, - то ли делать нечего?
Дым, что выдержит топор, словно профиль милочки.
Я сижу, сосу ликёр прямо из бутылочки.
Я стараюсь соблюдать правила приличия,
Да пытаюсь совладать с манией величия.
Кто здесь гений, кто дурак? Как им выйти на люди?
Я рисую просто так пальцами по наледи.
Лёд не вынесет тепла, дрогнет да расплавится,
На поверхности стекла линия останется.
Столько линий, что не счесть, в эти стёкла кануло…
Денег нет, а счастье есть, я его стаканами…
Забинтован каждый глаз розовою ленточкой,
В ожиданьи робких ласк коротаю времечко.
Выбирай, сама, смотри: ворона ли, сокола…
Говорить-то говорим – всё вокруг да около.
Острым пальчиком грозя, цыпочки да лапочки
Поучают: "Вслух нельзя, вы любите в тряпочку".
Пусть звучит весёлый смех, ладно, с ними станется,
Да пугает, что на всех тряпок не достанется.
И доверившись вполне большеглазой дурочке,
Ищешь истину в вине, осушая рюмочки.
Отыскать пытался дно по закону штопора,
А увидел: вот оно, и поверил, что пора…
Он ушёл, взмахнув плащом, как платочком девичьим,
Не жалея ни о чём, потому что не о чем,
Только ночь ему вослед камушка не кинула.
Денег нет, и счастья нет. Проплыло да сгинуло.
Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,
Как шли бесконечные, злые дожди,
Как кринки несли нам усталые женщины,
Прижав, как детей, от дождя их к груди,
Как слезы они вытирали украдкою,
Как вслед нам шептали: — Господь вас спаси! —
И снова себя называли солдатками,
Как встарь повелось на великой Руси.
Слезами измеренный чаще, чем верстами,
Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз:
Деревни, деревни, деревни с погостами,
Как будто на них вся Россия сошлась,
Как будто за каждою русской околицей,
Крестом своих рук ограждая живых,
Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся
За в бога не верящих внуков своих.
Ты знаешь, наверное, все-таки Родина —
Не дом городской, где я празднично жил,
А эти проселки, что дедами пройдены,
С простыми крестами их русских могил.
Не знаю, как ты, а меня с деревенскою
Дорожной тоской от села до села,
Со вдовьей слезою и с песнею женскою
Впервые война на проселках свела.
Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом,
По мертвому плачущий девичий крик,
Седая старуха в салопчике плисовом,
Весь в белом, как на смерть одетый, старик.
Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?
Но, горе поняв своим бабьим чутьем,
Ты помнишь, старуха сказала: — Родимые,
Покуда идите, мы вас подождем.
«Мы вас подождем!» — говорили нам пажити.
«Мы вас подождем!» — говорили леса.
Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется,
Что следом за мной их идут голоса.
По русским обычаям, только пожарища
На русской земле раскидав позади,
На наших глазах умирали товарищи,
По-русски рубаху рванув на груди.
Нас пули с тобою пока еще милуют.
Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,
Я все-таки горд был за самую милую,
За горькую землю, где я родился,
За то, что на ней умереть мне завещано,
Что русская мать нас на свет родила,
Что, в бой провожая нас, русская женщина
По-русски три раза меня обняла.
1941
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
