Я одиночество как - будто наготу,
гордясь носил, как баба бремя носит,
и рваной тенью по обоям в темноту
сползая, ждал последнего вопроса.
Пушистым был, и был ежовой рукавицей,
знал, - не умеешь быть, умей казаться,
я в рожах находил родные лица,
неважно – ангелом или мерзавцем,
нашаривал во тьме приоритеты,
мечтал о вечном сотворить хоть три абзаца,
до фильтра дожигая сигарету.
По жизни зависал пустой рукавной тенью
в подземном переходе у мальца-калеки,
и списывал на кровоток весенний
я счастье, плюс - на притяжение молекул.
Чертил простые на лице своем скрижали -
жизнь дважды обрывалась лишь на нем,
лечил, учил, искал, кого б ужалить,
пай-мальчиком, тупым жестоким кобелем
ложился с милыми, с чужими просыпался,
по снежным переулкам шел домой, устав,
иглою желтой с новогодней елки осыпался,
подснежником в сугробе прорастал.
Лил в прошлом дождик напролет и сутки,
любовь тонула, отстрадав причиной,
я запивал ее дешевой проституткой,
она меня – порочным дорогим мужчиной.
Глаза мои искрили сквозь ресницы
зрачками- шариками из холодной стали,
в тумане осени продрогшие жар-птицы
мне пели сказки дальних далей.
Закат рвал горло горизонту, вымя туч
набухшее висело, радость, сплин, тревога,
- наркотики, (другие не нужны),
и белый аспирин с небес беззвуч-
но падал, тая на пороге,
и отходили воды у весны,
и пахли радугой ладони Бога.
Когда ж в ночи, все покорялось сну,
и сумрак воцарялся на планете,
я из кармана доставал свою Луну
и вешал в небе, пусть влюбленным светит.
Я тишину и шепот ветра выдыхал в поля,
овраги, реки, горы накрывал туманом,
мне так хотелось, отдохнула чтоб земля, -
во сне, слыхал, быстрее заживают раны.
И та, что неохотно, часто - никому
не отдавалась рифмой-недотрогой,
та, Муза-шлюха, неподвластная уму,
ложилась ниц и раздвигала ноги.
В ее падении была на самом деле – высь,
а то, как я смотрел, не свысока, но все же – вниз,
дано было немногим.
Будет ласковый дождь, будет запах земли,
Щебет юрких стрижей от зари до зари,
И ночные рулады лягушек в прудах,
И цветение слив в белопенных садах.
Огнегрудый комочек слетит на забор,
И малиновки трель выткет звонкий узор.
И никто, и никто не вспомянет войну —
Пережито-забыто, ворошить ни к чему.
И ни птица, ни ива слезы не прольёт,
Если сгинет с Земли человеческий род.
И весна... и весна встретит новый рассвет,
Не заметив, что нас уже нет.
(Перевод Юрия Вронского)
Будут сладкими ливни, будет запах полей,
И полет с гордым свистом беспечных стрижей;
И лягушки в пруду будут славить ночлег,
И деревья в цветы окунутся, как в снег;
Свой малиновка красный наденет убор,
Запоет, опустившись на низкий забор;
И никто, ни один, знать не будет о том,
Что случилась война, и что было потом.
Не заметят деревья и птицы вокруг,
Если станет золой человечество вдруг,
И весна, встав под утро на горло зимы,
Вряд ли сможет понять, что исчезли все мы.
(Перевод Михаила Рахунова)
Оригинал:
There will come soft rains and the smell of the ground,
And swallows circling with their shimmering sound;
And frogs in the pool singing at night,
And wild plum trees in tremulous white;
Robins will wear their feathery fire,
Whistling their whims on a low fence-wire;
And not one will know of the war, not one
Will care at last when it is done.
Not one would mind, neither bird nor tree,
If mankind perished utterly;
And Spring herself when she woke at dawn
Would scarcely know that we were gone.
1920
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
