Гений, прикованный к чиновничьему столу, должен умереть или сойти с ума, точно так же, как человек с могучим телосложением при сидячей жизни и скромном поведении умирает от апоплексического удара
В служении поэзии лишь те,
кто может быть далёким от реалий.
Скажите – вы когда-нибудь видали,
как люди носят воду в решете?..
Поэзия чудачеству сродни,
потеха для души, не для достатка,
в остатке – огорчения одни,
причина для инсульта и инфаркта,
бессонницы обугленных ночей,
предродовые схватки, вместе с тем и
ребёнок свыше, вроде бы ничей,
но это не потерянное время!
Она подобна водам родника,
что, бурно пополняясь постоянно,
сливаются с подобными, пока
не станут заштормившим океаном,
который бьётся в неприступность скал,
клише и формы восприятья руша,
смывая чёрной зависти оскал
и критики плевок надменный в душу.
Фантазия, в плену своих причуд,
старается наш ум переупрямить,
и то, что раньше грезилось чуть-чуть,
становится реальными мирами,
в сознании возникнув не всерьёз,
идея, обретая крылья, зрея,
дерзнув однажды, достигает звёзд,
весь мир чаруя таинством творенья.
Поэзия – всего лишь дивный сон,
в котором каждый миг полунамёком
с реальностью былой соотнесён,
и тем, что будет в будущем далёком.
В ней можно жить, забыв себя совсем.
В ней можно черпать нравственные силы.
Быть может, в ней нуждаются не все,
но те блаженны, кто её вкусили!
Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,
Как шли бесконечные, злые дожди,
Как кринки несли нам усталые женщины,
Прижав, как детей, от дождя их к груди,
Как слезы они вытирали украдкою,
Как вслед нам шептали: — Господь вас спаси! —
И снова себя называли солдатками,
Как встарь повелось на великой Руси.
Слезами измеренный чаще, чем верстами,
Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз:
Деревни, деревни, деревни с погостами,
Как будто на них вся Россия сошлась,
Как будто за каждою русской околицей,
Крестом своих рук ограждая живых,
Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся
За в бога не верящих внуков своих.
Ты знаешь, наверное, все-таки Родина —
Не дом городской, где я празднично жил,
А эти проселки, что дедами пройдены,
С простыми крестами их русских могил.
Не знаю, как ты, а меня с деревенскою
Дорожной тоской от села до села,
Со вдовьей слезою и с песнею женскою
Впервые война на проселках свела.
Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом,
По мертвому плачущий девичий крик,
Седая старуха в салопчике плисовом,
Весь в белом, как на смерть одетый, старик.
Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?
Но, горе поняв своим бабьим чутьем,
Ты помнишь, старуха сказала: — Родимые,
Покуда идите, мы вас подождем.
«Мы вас подождем!» — говорили нам пажити.
«Мы вас подождем!» — говорили леса.
Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется,
Что следом за мной их идут голоса.
По русским обычаям, только пожарища
На русской земле раскидав позади,
На наших глазах умирали товарищи,
По-русски рубаху рванув на груди.
Нас пули с тобою пока еще милуют.
Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,
Я все-таки горд был за самую милую,
За горькую землю, где я родился,
За то, что на ней умереть мне завещано,
Что русская мать нас на свет родила,
Что, в бой провожая нас, русская женщина
По-русски три раза меня обняла.
1941
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
