Шагает ночь. Спокойные дома,
раззявив арки, спят. Их не тревожат
ни тополиный пух, ни кутерьма
машин и припозднившихся прохожих.
Мирок в светящемся окне так мал
и так велик, что нет его дороже.
Король краплёных карт, мне нечем крыть
ни облик твой, ни значимость, ни имя.
На Заячьем в гробницах спят цари,
на верфи нервно бьётся в полночь рында.
Шагают в ночь по лужам фонари,
разбрызгивая тени по витринам,
и я шагаю. Мне бы убежать
туда, где нет тебя, твоих гранитов,
в которых даже воздух сжижен, сжат,
а главные мосты разведены так,
что разобщённых бесконечно жаль,
и дорог свет, за занавеской скрытый.
В этом городе, сумасшедшем и страдающем всеми перечисленными пороками, все же есть дорогое окно.
А все равно хочется убежать, оставив этот свет одиноким - почему?
это чужое окно.
кстати, одно из вариантов названия
Оля, два слова в этом стихотворении "чужие": "раззявив" и "сжижен". Мне так показалось, может быть я не прав? )
Возможно, вы правы. Но так увиделось и сказалось. "Ни единой буквой не лгу".
Спасибо.
Слова все приемлемые, но " где мосты навек разведены там" не поняла.
Да, Мыша, я тогда потаращилась на эти два "где" в одном предложении, относящиеся к разным местам.. В общем, поправила немного.
Спасибо.
Мне кажется, Оля, Вы очень выросли. Я только не понял, где рифмы к первым двум строкам второго шестистишия? Или Вы так задумывали?
Нет, Борис, показалось.)
И доказательство тому - отсутствие хороших рифм.
Скажем так, мне видней)
"Шагают в ночь по лужам фонари..."
Превосходно
Чтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться
Тихо, тихо ползи, Улитка, по склону Фудзи, Вверх, до самых высот!
Я помню, я стоял перед окном
тяжелого шестого отделенья
и видел парк — не парк, а так, в одном
порядке как бы правильном деревья.
Я видел жизнь на много лет вперед:
как мечется она, себя не зная,
как чаевые, кланяясь, берет.
Как в ящике музыка заказная
сверкает всеми кнопками, игла
у черного шиповика-винила,
поглаживая, стебель напрягла
и выпила; как в ящик обронила
иглою обескровленный бутон
нехитрая механика, защелкав,
как на осколки разлетелся он,
когда-то сотворенный из осколков.
Вот эроса и голоса цена.
Я знал ее, но думал, это фата-
моргана, странный сон, галлюцина-
ция, я думал — виновата
больница, парк не парк в окне моем,
разросшаяся дырочка укола,
таблицы Менделеева прием
трехразовый, намека никакого
на жизнь мою на много лет вперед
я не нашел. И вот она, голуба,
поет и улыбается беззубо
и чаевые, кланяясь, берет.
2
Я вымучил естественное слово,
я научился к тридцати годам
дыханью помещения жилого,
которое потомку передам:
вдохни мой хлеб, «житан» от слова «жито»
с каннабисом от слова «небеса»,
и плоть мою вдохни, в нее зашито
виденье гробовое: с колеса
срывается, по крови ширясь, обод,
из легких вытесняя кислород,
с экрана исчезает фоторобот —
отцовский лоб и материнский рот —
лицо мое. Смеркается. Потомок,
я говорю поплывшим влево ртом:
как мы вдыхали перья незнакомок,
вдохни в своем немыслимом потом
любви моей с пупырышками кожу
и каплями на донышках ключиц,
я образа ее не обезбожу,
я ниц паду, целуя самый ниц.
И я забуду о тебе, потомок.
Солирующий в кадре голос мой,
он только хора древнего обломок
для будущего и охвачен тьмой...
А как же листья? Общим планом — листья,
на улицах ломается комедь,
за ней по кругу с шапкой ходит тристья
и принимает золото за медь.
И если крупным планом взять глазастый
светильник — в крупный план войдет рука,
но тронуть выключателя не даст ей
сокрытое от оптики пока.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.