Кис-кис-кис, ты опять сегодня продавала чернильных кошек,
отдавала их за бесценок, в расписные авоськи тыча,
нарушала законы жизни, выдирала котят из кожи,
отправляла их всех в дахау на малиновых электричках.
Возвращалась в своё дахау. Слух шутил над тобой – был острым
и чуть-чуть галлюциногенным. Приходилось в клубок сжиматься,
зажимать темнотою уши – чёрной-чёрной, как почва – в осень,
и дрожать, как желтки – в небрежно, но жестоко надбитых яйцах.
А потом в похотливой ванной, загорелой, как старый кафель,
раздражать рукоятки кранов, возбуждать беспокойство душа,
наливать кислоту в шампуни, называть валерьянкой капли
под глазами и вытирать их паровой подвесной подушкой.
И стучаться безвольной ластой об аквариум непрозрачный,
и, глотая сгущённый воздух – инфраалый, густой, румяный,
слушать, как по квартире бродит тканный мусор а-ля-версаче,
как в слепой СВЧ мурлычет расчленённое шаурмяу,
как осиной дрожат обои, как в утробе урчит паркетной,
как взрываются мягко лампы – так мелки их аплодисменты…
Выходи, сунув ласты в кеды, может, выйдет – в другое гетто,
хотя смысл – что палёнку-водку в выходной заменять абсентом.
Ты крадёшься на полуластах… Что за мурр, за мурр-ра? – Муреной
скалит зубы твоя тревога, - «что за кошки в моих глубинах?»
Вот бы вскрикнуть, но в горле перец, вперемешку с протёртым хреном,
переждать бы свой страх в подвале, но в коврах вязнешь, словно в глине,
но чердак нападает на пол, коридоры танцуют польку,
то держась, то держа за юбку, что-то хрюкает домовое…
Выползаешь на четвереньках в сырой погреб – искать иголку,
на которой трепещет сердце – то ли бабочкой, то ли молью.
Стояла зима.
Дул ветер из степи.
И холодно было младенцу в вертепе
На склоне холма.
Его согревало дыханье вола.
Домашние звери
Стояли в пещере,
Над яслями тёплая дымка плыла.
Доху отряхнув от постельной трухи
И зернышек проса,
Смотрели с утеса
Спросонья в полночную даль пастухи.
Вдали было поле в снегу и погост,
Ограды, надгробья,
Оглобля в сугробе,
И небо над кладбищем, полное звёзд.
А рядом, неведомая перед тем,
Застенчивей плошки
В оконце сторожки
Мерцала звезда по пути в Вифлеем.
Она пламенела, как стог, в стороне
От неба и Бога,
Как отблеск поджога,
Как хутор в огне и пожар на гумне.
Она возвышалась горящей скирдой
Соломы и сена
Средь целой вселенной,
Встревоженной этою новой звездой.
Растущее зарево рдело над ней
И значило что-то,
И три звездочёта
Спешили на зов небывалых огней.
За ними везли на верблюдах дары.
И ослики в сбруе, один малорослей
Другого,
шажками спускались с горы.
И странным виденьем грядущей поры
Вставало вдали
всё пришедшее после.
Все мысли веков,
все мечты, все миры,
Всё будущее галерей и музеев,
Все шалости фей,
все дела чародеев,
Все ёлки на свете, все сны детворы.
Весь трепет затепленных свечек,
все цепи,
Всё великолепье цветной мишуры...
...Всё злей и свирепей
дул ветер из степи...
...Все яблоки, все золотые шары.
Часть пруда скрывали
верхушки ольхи,
Но часть было видно отлично отсюда
Сквозь гнёзда грачей
и деревьев верхи.
Как шли вдоль запруды
ослы и верблюды,
Могли хорошо разглядеть пастухи.
От шарканья по снегу
сделалось жарко.
По яркой поляне листами слюды
Вели за хибарку босые следы.
На эти следы, как на пламя огарка,
Ворчали овчарки при свете звезды.
Морозная ночь походила на сказку,
И кто-то с навьюженной
снежной гряды
Всё время незримо
входил в их ряды.
Собаки брели, озираясь с опаской,
И жались к подпаску, и ждали беды.
По той же дороге,
чрез эту же местность
Шло несколько ангелов
в гуще толпы.
Незримыми делала их бестелесность
Но шаг оставлял отпечаток стопы.
У камня толпилась орава народу.
Светало. Означились кедров стволы.
– А кто вы такие? – спросила Мария.
– Мы племя пастушье и неба послы,
Пришли вознести вам обоим хвалы.
– Всем вместе нельзя.
Подождите у входа.
Средь серой, как пепел,
предутренней мглы
Топтались погонщики и овцеводы,
Ругались со всадниками пешеходы,
У выдолбленной водопойной колоды
Ревели верблюды, лягались ослы.
Светало. Рассвет,
как пылинки золы,
Последние звёзды
сметал с небосвода.
И только волхвов
из несметного сброда
Впустила Мария в отверстье скалы.
Он спал, весь сияющий,
в яслях из дуба,
Как месяца луч в углубленье дупла.
Ему заменяли овчинную шубу
Ослиные губы и ноздри вола.
Стояли в тени,
словно в сумраке хлева,
Шептались, едва подбирая слова.
Вдруг кто-то в потёмках,
немного налево
От яслей рукой отодвинул волхва,
И тот оглянулся: с порога на деву,
Как гостья,
смотрела звезда Рождества.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
