Сначала ушли глаза.
Наверное, в комнате
пыль закончилась, –
книги – ни одной нечитанной, надо же…
Зато пахнет тире-роризмом,
спотыканиями апострофов,
расставленными на кладбищах точками,
кирпичными душами – таким антиглянцевым вкладышем,
что уходят и пальцы –
трогать
эту замшелую кладку,
рисовать на ней пузырьки утопленников, современное дымное граффити…
Губы
отказываются обсасывать четыре леденца стен,
губам – слишком сладко,
лёгким – слишком широко в этой переполненной нессями заводи грамоты, -
уходят тоже…
Остаётся ухо,
раздетое до рубашки,
остаются ступни, пропускающие сквозь себя воду, чтобы стоять на ней,
остаётся
помадный засос на пластмассово-сонной чашке,
муляж квартиры, шрамированный колючим языком солнца,
ничейная кошка, играющая выпадающими из страниц солдатиками,
призрак телефона, разговаривающий со своими гудками неопределённо-звенящим голосом,
отражение девушки в каком-то смиренно-смирительном халатике,
собирающей руками осколки прошлого,
то есть,
пытающейся поймать заколкой
непослушные волосы,
- невыразительное лицо,
молельно-матерная речевая фигура,
теряющая последние формы – от этого
ей почему-то так легко, так радостно,
словно безнадёжно больному,
поглаживающему по холке комнатный, как домашняя температура,
не тронутый пылью градусник.
Зима. Что делать нам в деревне? Я встречаю
Слугу, несущего мне утром чашку чаю,
Вопросами: тепло ль? утихла ли метель?
Пороша есть иль нет? и можно ли постель
Покинуть для седла, иль лучше до обеда
Возиться с старыми журналами соседа?
Пороша. Мы встаем, и тотчас на коня,
И рысью по полю при первом свете дня;
Арапники в руках, собаки вслед за нами;
Глядим на бледный снег прилежными глазами;
Кружимся, рыскаем и поздней уж порой,
Двух зайцев протравив, являемся домой.
Куда как весело! Вот вечер: вьюга воет;
Свеча темно горит; стесняясь, сердце ноет;
По капле, медленно глотаю скуки яд.
Читать хочу; глаза над буквами скользят,
А мысли далеко... Я книгу закрываю;
Беру перо, сижу; насильно вырываю
У музы дремлющей несвязные слова.
Ко звуку звук нейдет... Теряю все права
Над рифмой, над моей прислужницею странной:
Стих вяло тянется, холодный и туманный.
Усталый, с лирою я прекращаю спор,
Иду в гостиную; там слышу разговор
О близких выборах, о сахарном заводе;
Хозяйка хмурится в подобие погоде,
Стальными спицами проворно шевеля,
Иль про червонного гадает короля.
Тоска! Так день за днем идет в уединеньи!
Но если под вечер в печальное селенье,
Когда за шашками сижу я в уголке,
Приедет издали в кибитке иль возке
Нежданая семья: старушка, две девицы
(Две белокурые, две стройные сестрицы),-
Как оживляется глухая сторона!
Как жизнь, о боже мой, становится полна!
Сначала косвенно-внимательные взоры,
Потом слов несколько, потом и разговоры,
А там и дружный смех, и песни вечерком,
И вальсы резвые, и шопот за столом,
И взоры томные, и ветреные речи,
На узкой лестнице замедленные встречи;
И дева в сумерки выходит на крыльцо:
Открыты шея, грудь, и вьюга ей в лицо!
Но бури севера не вредны русской розе.
Как жарко поцелуй пылает на морозе!
Как дева русская свежа в пыли снегов!
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
