В августе рынок похож на шкатулку с секретом -
всякая всячина в нём перемешана щедро.
Сивый Даждьбог, по юдоли пройдя кругосветом,
разбередил огородно-садовые недра.
Кроткая бульба калякает с бойким укропом.
Жгучие сливы цыганят на публику ловко.
Яблоки к публике в сумки бросаются скопом:
белый налив, и антоновка, и папировка...
Ждут огурцы своего малосольного часа.
Чахнет редиска с воинственным хреном в разлуке.
У кукурузы горячей поклонников масса,
но не даётся она с первой выборки в руки.
Даже черника, менять не желая привычки,
всё ещё держит июня понты и зароки.
С ценами снова хитрят деловые лисички.
Боровики надувают от важности щёки.
Семечки мака порочным мечтателям рады.
У помидоров минута стоической славы:
их ещё в мае грозились сожрать колорады,
да обломились, заморской шугаясь потравы.
Ушлые груши - шмелей желтозадые музы -
мерятся хвостиком вздумали с яростным перцем.
Блудные дыни закинули глаз на арбузы,
но голосуют за них кожурой, а не сердцем.
Если ты хочешь узнать, как рождаются песни,
гроздь винограда возьми на хмельную заметку:
эта лоза бы могла быть стократ интересней,
если бы в бочку легла, а не в пошлую сетку.
Каждому, впрочем, своё - и арбузу, и груше,
и винограду... На рынке не место капризам.
Если бы фрукты имели бессмертные души,
август бы был назидательным их парадизом.
В августе рынок похож на шкатулку с секретом,
чьи подоплёки когда ещё будут раскрыты!
Смяв календарик, природа прощается с летом
и переводит часы на осенние квиты.
Сижу, освещаемый сверху,
Я в комнате круглой моей.
Смотрю в штукатурное небо
На солнце в шестнадцать свечей.
Кругом - освещенные тоже,
И стулья, и стол, и кровать.
Сижу - и в смущеньи не знаю,
Куда бы мне руки девать.
Морозные белые пальмы
На стеклах беззвучно цветут.
Часы с металлическим шумом
В жилетном кармане идут.
О, косная, нищая скудость
Безвыходной жизни моей!
Кому мне поведать, как жалко
Себя и всех этих вещей?
И я начинаю качаться,
Колени обнявши свои,
И вдруг начинаю стихами
С собой говорить в забытьи.
Бессвязные, страстные речи!
Нельзя в них понять ничего,
Но звуки правдивее смысла
И слово сильнее всего.
И музыка, музыка, музыка
Вплетается в пенье мое,
И узкое, узкое, узкое
Пронзает меня лезвие.
Я сам над собой вырастаю,
Над мертвым встаю бытием,
Стопами в подземное пламя,
В текучие звезды челом.
И вижу большими глазами
Глазами, быть может, змеи,
Как пению дикому внемлют
Несчастные вещи мои.
И в плавный, вращательный танец
Вся комната мерно идет,
И кто-то тяжелую лиру
Мне в руки сквозь ветер дает.
И нет штукатурного неба
И солнца в шестнадцать свечей:
На гладкие черные скалы
Стопы опирает - Орфей.
1921
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
