Шофёры нас любят, Том. Они любят тереть о тёлках,
для которых нет стоп-сигналов – они не трусят
автостопом до Польши – без пользы, почти без толку
оставлять на сидениях девственность, тушь и бусы,
вырезать на дороге зарубки, как будто гланды,
забивать на условности – медленно, по-голландски…
- горизонт им моргает, миражит, но в Нидерландах
хоть отвязный народец, но всё же не очень братский…
Но шофёры нас любят, Том – не-гадай-по-картам-
вот-как любят! (Том, говорю, отойди в сторонку,
чтоб любили сильнее). Том, они ценят бартер –
кажется, с пелёнок.
На твоих листовках - чегой-то о дружбе-братстве,
они смотрят недоумённо: а что за план-то?
Не поверишь, Том, что умение в смак бояться
не излечено ни убийством, ни контрабандой.
Говори им о семечках, самочках, Евро, бутсах,
эмигрантские песни пой – псалмами атеизма...
Веришь, Том, разведённые странники заведутся
даже больше, чем от привычного им стриптиза.
Нет, шофёры нас любят – нас-чернокнижников-чёрноротцев,
они сами черны: в плечах – сажень, сорочка – сажа,
у них (каждого) есть и хижина-ясно-солнце,
только то ли пожар, то ли тоже какая лажа.
Они любят нас оптом – таможенных сук, цыганок,
равнодушных попутчиков и золотых лолиток,
для них каждый км будет словно дорога в Канны,
если стерв и державу вовсю теребить за клитор –
в разговоре, конечно. Их всех ведь потом поймают,
переедут Карпаты ли, нет – вот их рэндом-случай…
Не молчи же, Том! Они движутся, засыпая,-
поболтай им лучше.
***
…а ты... ты бы могла быть самочкой,
мерно сплёвывающей семечки,
дающей за тонкую маечку
мальчикам и девочкам,
но локти твои – в царапинах,
колени твои – заклеены,
и вся ты такая папина,
и мамина, и феина…
ты дышишь ещё обидами,
смешным недостатком опыта,
и мир твой летит с орбиты, как
пузырь голубого Орбита.
***
Том, ты не угадал. Ты не гад, но всегда – в молоко и всегда – в кислое.
Такими темпами мы дойдём пешком до Варшавы, до ручки, до выстрелов….
У меня каблуки один за другой бьются, стучат, заплетаются,
Была бы одна, давно бы поехала! – каждый вопит: подвезти, красавица?
Понимаешь ли, Том, у меня за бугром ожидает сестрёнка с пирсингом,
Она мне когда-то тёрла спинку, пела песенки, учила лизингам,
Обещала показать Лувр и всякую им.. пе.. прессионистику,
Да научить жить с чистого листика.
Том, дело не в том, что в юности – странности, тянет на странствия,
Я не ищу ни хорошей жизни, ни свою инцестированную пассию.
Просто страна так странна: что ни бар, то – дом, что ни дом – то хижина,
Надоело хлебать похлёбку, украдкой болтать по-книжному…
Знаешь, Том, особенно в високосный нельзя доверять Всевышнему -
По всему видать: здесь я – лишняя.
Скажешь, Том, от перемены мест-слагаемых – не меняется?
Давай, что ли, сядем. Уже заебало это «куда, красавица?»
***
да, у вас жизнь – не сахар, а чёртово колесо:
прожить полвека, вступить в ряды пионеров, укп(б) и уна-унсо,
писать десять лет в тетради, как дом, косой,
пока не придёт та, которая в чёрном, с косой,
и тогда-то уж точно – всё.
немного жужжать о вишнях – дрянное веретено! –
пока мир не обернётся тройной стеной…
покинул застенок, - жужжать о вишнях, гордиться своей страной,
стыдиться страны, худеюще-костяной,
кончать от котлеты, не понарошку свиной…
- вот то-то же и оно.
потом потусить по кочкам - альтернативный, мол, нео-бард,
бросаться и брызгать слюной на потомков сексотов и октябрят,
затем, тем не менее, каждому руки жать: виноват! ну ты веришь, брат,
конечно, какая цикута, ты не сократ, я-то тоже ведь – не сократ!
и жизнь дороже в сто крат,
и пошёл этот heroe-хит-парад!
.. – на пару снять шлюх и дружно выключить бра.
конечно, сестрёнка, рви когти, рви фото, бросай свой детсад и страну-музей,
шли весточки через гусей с манерных Champs-Elysees,
смени себе имя, стань Нэнси или какой-то Лизетт,
смени разруху хотя б на приличный клозет…
главное – добеги от своей U до некой Z.
***
Они продают воздух, и воздух кипит в трубах.
Вышки, леса, вышки, горы, стоянки, горы…
Четверо месят шины. Четверо нас «срубят».
Том, попроси шефа не уменьшать скорость.
Три ему, Том, стёкла. Три ему, Том, - помнишь?
Драки, минет, тёлки, - самые их темы…
Думай, что он – умный. Думай, что он – кореш.
Пусть он не спит, Томми! Пусть не сойдёт с темпа…
Грей зажигалкой небо. Пой, что поёт плейер.
Переводи песни, мой чернорукий витязь…
Что он там? – сын в школе?... Сыну хватает клея?..
Да?... А второй – подводник? … жёлтая, как у Биттлз?
…Стелется автострада. Третий, десятый… - то же!
… бабушка копит песо где-то на южном ранчо…
Девушка изменяет… дочка не носит кожу
в стиле 60-х… сын прогулял заначку…
Слушай! Ах, детка Томми! – Тех, кого там – “russo”…
Знать, пересохло русло жизни, не только – Лыбидь…
.. А косяки уходят. Гордо несутся гуси.
Пепельны их границы… Ты бы летал? А ты бы?..
Путь из варяг – не в греки… путь из ничто – в пустыню.
Четверо мерно дуют. Ночью блестят их трубы.
Том, мы ещё не верим… Том, мы потом остынем…
Но, пока нет закалки, Том, нас шофёры – любят…
Весенним утром кухонные двери
Раскрыты настежь, и тяжелый чад
Плывет из них. А в кухне толкотня:
Разгоряченный повар отирает
Дырявым фартуком свое лицо,
Заглядывает в чашки и кастрюли,
Приподымая медные покрышки,
Зевает и подбрасывает уголь
В горячую и без того плиту.
А поваренок в колпаке бумажном,
Еще неловкий в трудном ремесле,
По лестнице карабкается к полкам,
Толчет в ступе корицу и мускат,
Неопытными путает руками
Коренья в банках, кашляет от чада,
Вползающего в ноздри и глаза
Слезящего...
А день весенний ясен,
Свист ласточек сливается с ворчаньем
Кастрюль и чашек на плите; мурлычет,
Облизываясь, кошка, осторожно
Под стульями подкрадываясь к месту,
Где незамеченным лежит кусок
Говядины, покрытый легким жиром.
О царство кухни! Кто не восхвалял
Твой синий чад над жарящимся мясом,
Твой легкий пар над супом золотым?
Петух, которого, быть может, завтра
Зарежет повар, распевает хрипло
Веселый гимн прекрасному искусству,
Труднейшему и благодатному...
Я в этот день по улице иду,
На крыши глядя и стихи читая,-
В глазах рябит от солнца, и кружится
Беспутная, хмельная голова.
И, синий чад вдыхая, вспоминаю
О том бродяге, что, как я, быть может,
По улицам Антверпена бродил...
Умевший все и ничего не знавший,
Без шпаги - рыцарь, пахарь - без сохи,
Быть может, он, как я, вдыхал умильно
Веселый чад, плывущий из корчмы;
Быть может, и его, как и меня,
Дразнил копченый окорок,- и жадно
Густую он проглатывал слюну.
А день весенний сладок был и ясен,
И ветер материнскою ладонью
Растрепанные кудри развевал.
И, прислонясь к дверному косяку,
Веселый странник, он, как я, быть может,
Невнятно напевая, сочинял
Слова еще не выдуманной песни...
Что из того? Пускай моим уделом
Бродяжничество будет и беспутство,
Пускай голодным я стою у кухонь,
Вдыхая запах пиршества чужого,
Пускай истреплется моя одежда,
И сапоги о камни разобьются,
И песни разучусь я сочинять...
Что из того? Мне хочется иного...
Пусть, как и тот бродяга, я пройду
По всей стране, и пусть у двери каждой
Я жаворонком засвищу - и тотчас
В ответ услышу песню петуха!
Певец без лютни, воин без оружья,
Я встречу дни, как чаши, до краев
Наполненные молоком и медом.
Когда ж усталость овладеет мною
И я засну крепчайшим смертным сном,
Пусть на могильном камне нарисуют
Мой герб: тяжелый, ясеневый посох -
Над птицей и широкополой шляпой.
И пусть напишут: "Здесь лежит спокойно
Веселый странник, плакать не умевший."
Прохожий! Если дороги тебе
Природа, ветер, песни и свобода,-
Скажи ему: "Спокойно спи, товарищ,
Довольно пел ты, выспаться пора!"
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
