Сидишь на берегу среди песка в окопе -
во сне - поэт восьмидесятых
(бородка и усы, за шестьдесят,
и узкое интеллигентное лицо,
ты знаешь даже имя, но потом
не вспомнишь).
Родного брата обокрал, а перед тем, в лесу,
шаманские сожрал грибы и было всё на перемотке...
И звёзды над тобой горят, и речка плещет за спиной,
но понимаешь вдруг, что деньги брата
уже куда-то ты спустил и он (на этот раз)
тебя простить не сможет.
На каждый шорох наверху у набережной городской
слух направляешь - ждёшь: вот-вот
прожектор следствия отбросит тень твою на воду за спиной -
и инстинктивно пригибаешься в окопе.
Но это не окоп, скорее яма - собственноручно вырытая яма
(неясно, почему сухое дно).
Обидно, что не помнишь ни хрена:
ни как потратил эту бешеную сумму,
ни как её украл, но точно знаешь - было.
Хотя бы крови нет на рукавах.
Но, даже если ты устроишься на стройку,
за десять лет не наберёшь всей суммы.
Вдруг видишь в каске мужика,
сидящего верхом на турнике -
он разворачивает кальку на коленях
твердит, что ямы в плане нет,
что слишком рано - не позвать рабочих,
а вдруг на пляж придёт сам член ЦК?
Хотя вообще-то звёзды тут большие
и так успокоительна вода.
Но это, впрочем, тоже не по плану -
упасть бы здесь и голову свернуть.
"Стой" - говоришь, почувствовав, что можешь
хоть что-нибудь исправить и песок
обеими руками загребаешь,
бросаешь и бросаешь в эту яму...
Но просыпаешься от этого усилия
совсем другим и современным человеком
в своей постели, лишь на то и годным,
чтоб отряхнуть ладони от песка.
Зверинец коммунальный вымер.
Но в семь утра на кухню в бигуди
Выходит тетя Женя и Владимир
Иванович с русалкой на груди.
Почесывая рыжие подмышки,
Вития замороченной жене
Отцеживает свысока излишки
Премудрости газетной. В стороне
Спросонья чистит мелкую картошку
Океанолог Эрик Ажажа -
Он только из Борнео.
Понемножку
Многоголосый гомон этажа
Восходит к поднебесью, чтобы через
Лет двадцать разродиться наконец,
Заполонить мне музыкою череп
И сердце озадачить.
Мой отец,
Железом завалив полкоридора,
Мне чинит двухколесный в том углу,
Где тримушки рассеянного Тёра
Шуршали всю ангину. На полу -
Ключи, колеса, гайки. Это было,
Поэтому мне мило даже мыло
С налипшим волосом...
У нас всего
В избытке: фальши, сплетен, древесины,
Разлуки, канцтоваров. Много хуже
Со счастьем, вроде проще апельсина,
Ан нет его. Есть мненье, что его
Нет вообще, ах, вот оно в чем дело.
Давай живи, смотри не умирай.
Распахнут настежь том прекрасной прозы,
Вовеки не написанной тобой.
Толпою придорожные березы
Бегут и опрокинутой толпой
Стремглав уходят в зеркало вагона.
С утра в ушах стоит галдеж ворон.
С локомотивом мокрая ворона
Тягается, и головной вагон
Теряется в неведомых пределах.
Дожить до оглавления, до белых
Мух осени. В начале букваря
Отец бежит вдоль изгороди сада
Вслед за велосипедом, чтобы чадо
Не сверзилось на гравий пустыря.
Сдается мне, я старюсь. Попугаев
И без меня хватает. Стыдно мне
Мусолить малолетство, пусть Катаев,
Засахаренный в старческой слюне,
Сюсюкает. Дались мне эти черти
С ободранных обоев или слизни
На дачном частоколе, но гудит
Там, за спиной, такая пропасть смерти,
Которая посередине жизни
Уже в глаза внимательно глядит.
1981
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
