Таврический край разыгрался мистерией летней,
в созревших озимых цикадами полдень звенит,
жарких лучей опасаясь, запрятались тени,
а солнце воткнулось в зенит.
Пасётся в лазури бескрайней небесная стая,
плывут облака к горизонту, лениво клубясь,
знаком небесным явившись и, медленно тая,
сплетаясь в узорную вязь.
Высокое небо пылает пожаром июля,
умаявшись бегать по лугу прибрежному, злой,
воду, припав, из затоки, почти не смакуя,
лакает полуденный зной.
Мерцает вдали, за излучиной, бабочкой парус
летит на огонь, презирая возможную смерть,
в белую тучку быстрей превратиться пытаясь,
но выше не может взлететь.
Усердный прибой повторяет заевшей пластинкой
шуршанье ракушек и скрип заунывный песка,
ветер сознанье баюкает песенкой тихой,
священною мантрою став.
Я "скифскою бабой" застыл, очарованный далью,
открывшейся взору, и слушаю этот концерт,
ставши философом, истину ту вспоминаю,
что жизни прекраснее нет!
Кажинный раз на этом самом месте
я вспоминаю о своей невесте.
Вхожу в шалман, заказываю двести.
Река бежит у ног моих, зараза.
Я говорю ей мысленно: бежи.
В глазу - слеза. Но вижу краем глаза
Литейный мост и силуэт баржи.
Моя невеста полюбила друга.
Я как узнал, то чуть их не убил.
Но Кодекс строг. И в чем моя заслуга,
что выдержал характер. Правда, пил.
Я пил как рыба. Если б с комбината
не выгнали, то сгнил бы на корню.
Когда я вижу будку автомата,
то я вхожу и иногда звоню.
Подходит друг, и мы базлаем с другом.
Он говорит мне: Как ты, Иванов?
А как я? Я молчу. И он с испугом
Зайди, кричит, взглянуть на пацанов.
Их мог бы сделать я ей. Но на деле
их сделал он. И точка, и тире.
И я кричу в ответ: На той неделе.
Но той недели нет в календаре.
Рука, где я держу теперь полбанки,
сжимала ей сквозь платье буфера.
И прочее. В углу на оттоманке.
Такое впечатленье, что вчера.
Мослы, переполняющие брюки,
валялись на кровати, все в шерсти.
И горло хочет громко крикнуть: Суки!
Но почему-то говорит: Прости.
За что? Кого? Когда я слышу чаек,
то резкий крик меня бросает в дрожь.
Такой же звук, когда она кончает,
хотя потом еще мычит: Не трожь.
Я знал ее такой, а раньше - целой.
Но жизнь летит, забыв про тормоза.
И я возьму еще бутылку белой.
Она на цвет как у нее глаза.
1968
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
