Ну вот, отгремело короткое лето,
сгорело, как хворост, а может, тетрадка.
А в осень впускают по новым билетам,
по новым условиям миропорядка.
Качаются чёрные-чёрные выси,
а ты кафкианским идёшь коридором,
вот эти вот самые выси приблизив,
о чём - непонятно ещё, разговором.
И входишь в осенние ты кабинеты -
без разницы - дома, в трамвае, в лесу.
А мимо в корзинах, мешках и пакетах
огромные яблоки люди несут.
Из рая с пустыми руками - негоже.
Плод знанья идёт за копейки почти.
На яблочной мякоти, яблочной коже
печальную чёрную галку прочти.
Последняя бабочка крыльями машет
и сутью какой-то кружится она.
Закончилось лето, ты слышишь, Наташа.
И начался сон пробужденья от сна.
Александру В-му
Уходи. Уходя, обернись,
чтоб в глазах приоткрытых прочесть
ту, куда ты направился, высь
и о выси невнятную весть.
Это всё, что дано. Да и но -
сочетает дано. Что ж, ступай!
Там, наверно, покажут кино,
киностудией сделанный рай.
Сердца
Н.
Чем-то пахло от наших сердец.
Чем-то пахло. А чем, да пойму ли.
Вроде, так выдыхает чабрец
в раскалённом, как паперть, июле.
Я люблю тебя проще (прости),
чем чабрец - холодок на рассвете.
Нам бы только сейчас набрести
на июльский тимьяновый ветер.
Твоя лиловая Одесса
Н.
Твоя лиловая Одесса,
мой серолицый город Т.,
они одну играют пьесу
на недоступной высоте.
То плачет облако, то ниже
возьмёт на тон. И сквозь очки
глядят глазами цвета жижи
архангелы и старички.
Берут в киоске по цветочку
и дарят людям по цветку.
И запятую, а не точку
пропащим и влюблённым ткут.
Изгнанные
Н.
Ты ведь любишь меня? Потому, что тебя я люблю,
чуть колышется вечер и дышит истомой осенней.
Змий, что продал, то продал. Недорого. Не по рублю.
Вот и выставил прочь нас Хозяин заоблачной сени.
И теперь мы идём по кварталу. Лежит тротуар
под ногами у нас. И едва угадаешь по блеску
отразившихся в мокром, осеннем, зажёгшихся фар -
это Он на секунду слегка приоткрыл занавеску.
Вплавь
Отцу
Ты вплавь отправился туда,
куда мы поплывём
и там обступит нас вода
арктическим огнём
и в том пути вольёт нам в грудь
печальные слова
"Забудь, забудь, про всё забудь.
Здесь только я права".
Содом
Прекрасно наступает осень,
целую я её предплечья.
И всё рифмуется с "не спросит".
И всё рифмуется с "излечит".
Сижу, гляжу в окошко дома.
Прекрасно льют воды потоки
на крыши старого Содома,
а значит, боги не жестоки.
Как будто 1981
Н.
Август, август мокрых глаз,
и ресницы мокры тоже.
Помнишь, были бочки - "Квас",
помнишь холодок на коже
оттого, что нам пора
снова гладить галстук алый.
И последняя жара.
И её уже не стало.
Рощицей
Н.
Ты ничего не смыслишь в ЭТОМ,
я ничего не смыслю в ТОМ.
Мы чёрный воздух чёрных веток
хватаем ртами на потом.
Чтоб там - за краем, самым краем,
куда уходим - не за так,
а черной рощицей и граем
был куплен светлый полумрак.
За Москва-рекой в полуподвале
Жил высокого роста блондин.
Мы б его помянули едва ли,
Кабы только не случай один.
Он вставал удивительно поздно.
Кое-как расставался со сном.
Батарея хрипела гриппозно.
Белый день грохотал за окном.
Выпив чашку холодного чаю,
Съев арахиса полную горсть,
Он повязывал шарф, напевая,
Брал с крюка стариковскую трость.
Был он молод. С лохматой собакой
Выходил в переулки Москвы.
Каждый вправе героя гулякой
Окрестить. Так и было, увы.
Раз, когда он осеннею ночью
Интересную книгу читал,
Некто белый, незримый воочью,
Знак смятенья над ним начертал.
С той поры временами гуляка
Различал под бесплотным перстом
По веленью незримого знака
Два-три звука в порядке простом.
Две-три ноты, но сколько свободы!
Как кружилась его голова!
А погода сменяла погоду,
Снег ложился, вставала трава.
Белый день грохотал неустанно,
Заставая его в неглиже.
Наш герой различал фортепьяно
На высоком одном этаже.
И бедняга в догадках терялся:
Кто проклятье его разгадал?
А мотив между тем повторялся,
Кто-то сверху ночами играл.
Он дознался. Под кровлей покатой
Жили врозь от людей вдалеке
Злой старик с шевелюрой косматой,
Рядом - девушка в сером платке.
Он внушил себе (разве представишь?
И откуда надежды взялись?),
Что напевы медлительных клавиш
Под руками ее родились.
В день веселой женитьбы героя
От души веселился народ.
Ели первое, ели второе,
А на третье сварили компот.
Славный праздник слегка омрачался,
Хотя "Горько" летело окрест, -
Злой старик в одночасье скончался,
И гудел похоронный оркестр.
Геликоны, литавры, тромбоны.
Спал герой, захмелев за столом.
Вновь литавры, опять геликоны -
Две-три ноты в порядке простом.
Вот он спит. По январскому полю
На громадном летит скакуне.
Видит маленький город, дотоле
Он такого не видел во сне.
Видит ратушу, круг циферблата,
Трех овчарок в глубоком снегу.
И к нему подбегают ребята
Взапуски, хохоча на бегу.
Сзади псы, утопая в кюветах,
Притащили дары для него:
Три письма в разноцветных конвертах -
Вот вам слезы с лица моего!
А под небом заснеженных кровель,
Привнося глубину в эту высь,
С циферблатом на ратуше вровень
Две-три птицы цепочкой.
Проснись!
Он проснулся. Открытая книга.
Ночь осенняя. Сырость с небес.
В полутемной каморке - ни сдвига.
Слышно только от мига до мига:
Ре-ре-соль-ре-соль-ре-до-диез.
1977
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
