Синегривая рань уплывает за чёрное поле
В край, где синих коней заслоняет белёсый мираж…
Что ж ты снова, чудак, запершись, в стихотворном запое
Распиваешь январь - в одиночку, как горький алкаш?
Разве серые дни и бесснежное зимнее бремя
Невозможно стряхнуть, чтоб вскочить в верховое седло
И помчать к облакам, ощущая поводья и стремя,
Как упругость строки, что и ставит судьбу на крыло?
Ведь за этим стеклом - не миражную блёклость сезона,
А небесный простор синеокие лошади пьют;
Ведь когда ты летуч – хоть у самой черты горизонта,
Ты отыщешь, чудак, заповедную песню свою!..
Но… уже под окном бродят сумерки в синей попоне,
И растёт темнота, вытесняя сиреневый цвет,
И над черновиком, измождён в стихотворном запое,
Засыпает поэт…
В деревне Бог живет не по углам,
как думают насмешники, а всюду.
Он освящает кровлю и посуду
и честно двери делит пополам.
В деревне Он - в избытке. В чугуне
Он варит по субботам чечевицу,
приплясывает сонно на огне,
подмигивает мне, как очевидцу.
Он изгороди ставит. Выдает
девицу за лесничего. И в шутку
устраивает вечный недолет
объездчику, стреляющему в утку.
Возможность же все это наблюдать,
к осеннему прислушиваясь свисту,
единственная, в общем, благодать,
доступная в деревне атеисту.
1967
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
