«Забудь страну, что нас одна вскормила.
Она изнемогла, сошла в могилу.»
mysha. Фига для друга
– Одна страна пришла сменять другую, —
ты говоришь, — как будто в этом дело?
Обозы пятятся так, словно перволюди
собрали скарб, собак, мышей и деньги,
и покатили прочь с земли надолго...
в другие земли? Воды? Камни? Сферы?
Там где прогресс ещё не мял поверхность,
не припадал к груди кормящей няньки,
не убирал дары её в запасник,
не начинал замусоривать местность,
язык, эфир, помойку, палисадник:
– Эй, ты, зачем пакет бросаешь наземь,
ленивая жующая скотина?
Когда ж дитя настолько повзрослеет,
что будет вдаль смотреть и вверх немного,
привстав на позолоте унитаза?..
Нет, нет, страна лежит примерно там же,
раскинув тело на кусочке пляжа
на острове в бескрайних океанах,
всего на пару вздохов постарела.
*****
Стоишь на берегу, единственной границе
воды, заполнившей собой до беспредела взор,
и темное вино светила льётся в чашу,
блаженством наполняет душу огненных небес,
волнами бьётся кровь в виски девятым валом,
но не сейчас, потом… а здесь — ребриста гладь
темнеющего, уходящего в безбрежность безграничья.
Спокойно и расслаблено лежит и дышит океан —
сосредоточие земной печальной жизни,
смертельно горькое от трудностей и слёз —
прозрачная всепроникающая кровь Земли,
струящая тепло по солнечным сосудам рек.
Стремится вниз, туда, где бьётся сердце —
живой, стучащий магмой в уши механизм
толкает вверх очищенную жаром влагу
в стремлении замкнуть систему
и подарить
живущим
жизнь.
Стоишь на берегу, дрожишь на вдох и выдох,
и всё ещё случится, и будет длиться бесконечно,
как бесконечен и неизведан пред тобой простор,
в твоих сосудах – кровь Земли сливается
с закатом в темноту густеющего ночью океана…
*****
– Поедем на Бали, —
болид мечтой болит,
проткнувшей кожу вздрогнувшего неба,
и — яркой каплей вниз
в стремительный круиз
туда, где лучше там, где «не был – не был».
Гаишник из кустов,
заряжен и готов,
погонится от скуки за Венерой,
как хищник за звездой,
напористой ездой
поймать, связать, принять на грудь и меры.
Звезда среди планет.
«Испанка я иль нет?» —
и унесла с собой сто миллионов.
Но мелочь не в чести,
добавим до шести
и на порядок увеличим зону.
Все семь поражены:
– Любовник у жены,
гражданство, дети, мопс, очаг, манеры!
Все сотни тысяч лет:
– Мы к вам, вы в белом? Нет?
Тук-тук?..
Когда мне будет восемьдесят лет,
то есть когда я не смогу подняться
без посторонней помощи с того
сооруженья наподобье стула,
а говоря иначе, туалет
когда в моем сознанье превратится
в мучительное место для прогулок
вдвоем с сиделкой, внуком или с тем,
кто забредет случайно, спутав номер
квартиры, ибо восемьдесят лет —
приличный срок, чтоб медленно, как мухи,
твои друзья былые передохли,
тем более что смерть — не только факт
простой биологической кончины,
так вот, когда, угрюмый и больной,
с отвисшей нижнею губой
(да, непременно нижней и отвисшей),
в легчайших завитках из-под рубанка
на хлипком кривошипе головы
(хоть обработка этого устройства
приема информации в моем
опять же в этом тягостном устройстве
всегда ассоциировалась с
махательным движеньем дровосека),
я так смогу на циферблат часов,
густеющих под наведенным взглядом,
смотреть, что каждый зреющий щелчок
в старательном и твердом механизме
корпускулярных, чистых шестеренок
способен будет в углубленьях меж
старательно покусывающих
травинку бледной временной оси
зубцов и зубчиков
предполагать наличье,
о, сколь угодно длинного пути
в пространстве между двух отвесных пиков
по наугад провисшему шпагату
для акробата или для канате..
канатопроходимца с длинной палкой,
в легчайших завитках из-под рубанка
на хлипком кривошипе головы,
вот уж тогда смогу я, дребезжа
безвольной чайной ложечкой в стакане,
как будто иллюстрируя процесс
рождения галактик или же
развития по некоей спирали,
хотя она не будет восходить,
но медленно завинчиваться в
темнеющее донышко сосуда
с насильно выдавленным солнышком на нем,
если, конечно, к этим временам
не осенят стеклянного сеченья
блаженным знаком качества, тогда
займусь я самым пошлым и почетным
занятием, и медленная дробь
в сознании моем зашевелится
(так в школе мы старательно сливали
нагревшуюся жидкость из сосуда
и вычисляли коэффициент,
и действие вершилось на глазах,
полезность и тепло отождествлялись).
И, проведя неровную черту,
я ужаснусь той пыли на предметах
в числителе, когда душевный пыл
так широко и длинно растечется,
заполнив основанье отношенья
последнего к тому, что быть должно
и по другим соображеньям первым.
2
Итак, я буду думать о весах,
то задирая голову, как мальчик,
пустивший змея, то взирая вниз,
облокотись на край, как на карниз,
вернее, эта чаша, что внизу,
и будет, в общем, старческим балконом,
где буду я не то чтоб заключенным,
но все-таки как в стойло заключен,
и как она, вернее, о, как он
прямолинейно, с небольшим наклоном,
растущим сообразно приближенью
громадного и злого коромысла,
как будто к смыслу этого движенья,
к отвесной линии, опять же для того (!)
и предусмотренной,'чтобы весы не лгали,
а говоря по-нашему, чтоб чаша
и пролетала без задержки вверх,
так он и будет, как какой-то перст,
взлетать все выше, выше
до тех пор,
пока совсем внизу не очутится
и превратится в полюс или как
в знак противоположного заряда
все то, что где-то и могло случиться,
но для чего уже совсем не надо
подкладывать ни жару, ни души,
ни дергать змея за пустую нитку,
поскольку нитка совпадет с отвесом,
как мы договорились, и, конечно,
все это будет называться смертью…
3
Но прежде чем…
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
