нация победившего оптимизма
все-таки убила Сэлинджера
не изведя ни одного патрона
это бы ладно бог с ним
не самый приятный в общении был человек
но какая широкая улыбка идиота открылась над пропастью
кажется она обедает моими мозгами
вы хотите об этом поговорить
спрашивают всегда годные к строевой тридцать два зуба
без проблем
сельтерская вода здорово помогает при желудочном дискомфорте
вы еще не пробовали сельтерскую воду?
Дятел
дятел живущий в моей голове
интересуется всем на свете
болван рассуждающий обо всем на свете
может разбудить меня ночью
и спросить как дела
ты слишком похож на дятла
говорю я ему
у которого вечный ремонт
что ты делаешь в моем дупле
спрашивает дятел
имей в виду только последний идиот кормит дятлов аспирином
и ходит в гости с веником
я собираюсь ему рассказать что собираюсь подмести всех дятлов
и выкинуть из головы
но этот долдон совершенно не интересуются моими делами
Небесная механика
Как будто птицу не заговоришь…
Заговоришь – и это будет птица.
И станут реки на ладони литься,
И листья плыть,
И ты ее простишь.
Научишь петь – и это будет песня,
Ронять крыло – и это станет тишь.
Она умрет и на заре воскреснет,
И ты ей ночь молчания простишь,
И то, что не зовет в свое залесье,
И жизнь, и горло с песней в кулаке,
Что говорит на общем языке,
Что смерти нет, что есть земная песня.
Что заведешь и чудом воскресишь –
Ты птицелов,
И ты ей не простишь.
………
Не обращать, не трогать вслух,
Не урезать до слов…
И сойку выпустит из рук
Безумный птицелов.
Но если тень дрожит одна
От перышка в руке,
А ночь темна – то здесь она,
Как свечка в кулачке.
Печальна песенка моя,
И скоро догорит
Бездомно сякнущий маяк
Из рода цефеид.
И станется, что птицы нет,
Что мальчик не умрет,
Что, уходя, погасит свет
И скажет: «Дождь идет».
Два моря
Черней виниловой грамзаписи
Шумит и пенится одно –
Вот человек вписался в замысел
И выписался все равно
Как вечный бомж и жид без имени
Или по имени Эй-ты,
Ему бы выпить море синее
И небо звездной высоты.
Его несут вопросы вечные,
А рядом через два шага
Лежит другое, скоротечное
И бессердечное слегка.
Всё в нем весенняя истерика,
Всё журавлиные бега.
А расстояние до берега –
Одно дыханье ветерка.
Черт знает, как там все запутано,
Какие рыбьи косяки
Идут подводными маршрутами.
«Не заплывайте за буйки».
Откуда-то из-под облаков
осень… с лип осыпаются липовые желания
с каштанов каштановые
с кокосов тоже что-нибудь глобальное
вроде миру мир или дай миллиончик
только русские елки глядят не роняя колючек вслед синим от холода птицам
как бы крича счастливого пути
еще встретимся даст бог
из-под набежавших на небо облаков доносится журавлиная молитва
как бы в ответ надеждам
все тише и слабее пока совсем не растает за горизонтом с последним аминь
вот и все
опять вырвались
И как он медлил, то мужи те,
по милости к нему Господней,
взяли за руку его, и жену его, и двух
дочерей его, и вывели его,
и поставили его вне города.
Бытие, 19, 16
Это вопли Содома. Сегодня они слышны
как-то слишком уж близко. С подветренной стороны,
сладковато пованивая, приглушенно воя,
надвигается марево. Через притихший парк
проблеснули стрижи, и тяжелый вороний карк
эхом выбранил солнце, дрожащее, как живое.
Небо просто читается. Пепел и птичья взвесь,
словно буквы, выстраиваются в простую весть,
что пора, брат, пора. Ничего не поделать, надо
убираться. И странник, закутанный в полотно,
что б его ни спросили, вчера повторял одно:
Уходи. Это пламя реальней, чем пламя Ада.
Собирайся. На сборы полдня. Соберешься – в путь.
Сундуки да архивы – фигня. Населенный пункт
предназначен к зачистке. Ты выживешь. Сущий свыше
почему-то доволен. Спасает тебя, дружок.
Ты ли прежде писал, что и сам бы здесь все пожог?
Что ж, прими поздравленья. Услышан. Ты складно пишешь.
Есть одно только пламя, писал ты, и есть одна
неделимая, но умножаемая вина.
Ты хотел разделить ее. Но решено иначе.
Вот тебе к исполненью назначенная судьба:
видеть все, и, жалея, сочувствуя, не судя,
доносить до небес, как неправедники свинячат.
Ни священник, ни врач не поможет – ты будешь впредь
нам писать – ты же зряч, и не можешь того не зреть,
до чего, как тебе до Сириуса, далеко нам.
Даже если не вслух, если скажешь себе: молчи,
даже если случайно задумаешься в ночи, -
все записывается небесным магнитофоном.
Ты б слыхал целиком эту запись: густой скулеж
искалеченных шавок, которым вынь да положь
им положенное положительное положенье.
Ты б взвалил их беду, тяжелейшую из поклаж?
Неуместно, безвестно, напрасно раздавлен - дашь
передышку дыре, обрекаемой на сожженье.
Начинай с тривиального: мой заблеванных алкашей,
изумленному нищему пуговицу пришей, -
а теперь посложнее: смягчай сердца убежденных урок,
исповедуй опущенных, увещевай ментов, -
и сложнейшее: власть. С ненавистных толпе постов
поправляй, что придумает царствующий придурок:
утешай обреченных, жалей палачей и вдов…
А не можешь – проваливай. Знать, еще не готов.
Занимайся своими письменными пустяками.
И глядишь, через годы, возьми да и подфарти
пониманье, прощенье и прочее. Но в пути
лучше не оборачивайся. Превратишься в камень.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
