Человечек жил в пространстве без систем координат.
Только зыркать мог глазами и тому был очень рад.
Точкой жил и так бы помер, Бог же дал ему ось Икс.
Хочешь – поезжай в Житомир, Хошь – на лыжи становись.
Можешь даже стать отрезком – шандарашить по прямой.
Слово было дерзким, веским, и пошел к Нулю герой.
А, когда ему открыли, что ось Игрек тоже есть,
у него как будто крылья вдруг раскрылись, и он весь
вмиг расплылся важным кругом и на плоскости своей
начал строить Кали-югу – эру новую людей.
По рисованному полю, по раскрашенной траве
человечек шёл на волю мимо клеток по лине...
Но линейка – тоже листик! Измерений только два.
Горько плакал наш логистик. И ронял на лист слова:
«Из тетрадки шёл в тетрадку столько горемычных лет.
Вдоль Икса и без оглядки до оси проклятой Зет.
Я по ней полез бы выше и трёхмерным, как и все,
оказался бы мальчишем в полной, так сказать, красе!
Игрек дали мне зачем-то. Он размножил все пути.
Раньше две дороги было, нынче множество – иди!
Но я понял – там, где оси вдруг сойдутся, будет Ноль.
Там и Зет перпендикУльно, в смысле ... лярно прорастет.
В этом месте я родился. Но, когда бы не пошёл,
Я бы этот Ноль Великий никогда бы не нашёл».
Из горячих слёз украдкой в небо выросла ось Зет,
и поднялся над тетрадкой три-измеренный рассвет.
Ну, полезешь, человече? Встанешь с плоского листа?
Под ногами – Ноль. Он вечен. Выше – всё, что ты искал.
Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,
Как шли бесконечные, злые дожди,
Как кринки несли нам усталые женщины,
Прижав, как детей, от дождя их к груди,
Как слезы они вытирали украдкою,
Как вслед нам шептали: — Господь вас спаси! —
И снова себя называли солдатками,
Как встарь повелось на великой Руси.
Слезами измеренный чаще, чем верстами,
Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз:
Деревни, деревни, деревни с погостами,
Как будто на них вся Россия сошлась,
Как будто за каждою русской околицей,
Крестом своих рук ограждая живых,
Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся
За в бога не верящих внуков своих.
Ты знаешь, наверное, все-таки Родина —
Не дом городской, где я празднично жил,
А эти проселки, что дедами пройдены,
С простыми крестами их русских могил.
Не знаю, как ты, а меня с деревенскою
Дорожной тоской от села до села,
Со вдовьей слезою и с песнею женскою
Впервые война на проселках свела.
Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом,
По мертвому плачущий девичий крик,
Седая старуха в салопчике плисовом,
Весь в белом, как на смерть одетый, старик.
Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?
Но, горе поняв своим бабьим чутьем,
Ты помнишь, старуха сказала: — Родимые,
Покуда идите, мы вас подождем.
«Мы вас подождем!» — говорили нам пажити.
«Мы вас подождем!» — говорили леса.
Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется,
Что следом за мной их идут голоса.
По русским обычаям, только пожарища
На русской земле раскидав позади,
На наших глазах умирали товарищи,
По-русски рубаху рванув на груди.
Нас пули с тобою пока еще милуют.
Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,
Я все-таки горд был за самую милую,
За горькую землю, где я родился,
За то, что на ней умереть мне завещано,
Что русская мать нас на свет родила,
Что, в бой провожая нас, русская женщина
По-русски три раза меня обняла.
1941
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
