Капитан приказал построенье.
Я оделся и вышел на плац.
«Неужели опять в оцепленье?..» –
думал я, выполняя приказ.
Встал я в строй, про себя проклиная
эту службу собачью свою.
Все твердят, что она неплохая.
Лучше так, чем погибнуть в бою.
Бить старух милицейской дубинкой –
это легче, чем где-то в горах
пробираться заросшей тропинкой
с автоматом в озябших руках,
легче, чем на подлодке томиться
или в танке горячем трястись
на таджикско-афганской границе,
превращаясь в вонючую слизь…
Это легче… Я спорить не буду,
только биться готов об заклад,
что уже никогда не забуду
тот старушечий пристальный взгляд…
Нам очистить вчера приказали
Ленинградку за тридцать минут.
«Старички там бунтуют,– сказали. –
Дескать, пусть им все льготы вернут.
В результате с пяток депутатов
в мертвой пробке у Химок сидят,
самый главный из нефтемагнатов,
за которым с Лубянки следят,
кто-то там из Центрального банка –
тот, о ком наша пресса шумит,
да еще проститутка-поганка,
обслужившая за год весь МИД…
Так что вы уж давайте, ребята,
сантименты отбросьте пока.
Разгоните смутьянов проклятых,
а упрутся – намните бока.
Голытьба до того обнаглела,
что мешает столице цвести.
Только знают, что шляться без дела.
Поскорей бы их всех извести!..
Тот из вас, кто окажется в списке,
окончательном, наградном,
в конце года получит прописку
в городке подмосковном одном».
Получив инструктаж этот вводный,
от посулов закапав слюной,
мы, как псы, целой сворой голодной
на неравный отправились бой.
А когда стариков разогнали
и к машинам бежали трусцой,
на углу, у ларька повстречали
бабку нищую с гнутой клюкой.
Бабка встала, глазами сверкая,
и клюку навела, как ружьё,
и тогда-то как раз, пробегая,
я зачем-то ударил её.
Я ударил её в четверть силы,
так, вскользячку, слегка, по плечу,
но боюсь, что теперь до могилы
ничего уже не захочу.
Зря, пожалуй, в Москву я приперся.
Ни квартир не хочу, ни наград.
Лишь бы только из памяти стерся
тот старушечий пристальный взгляд!
Самосуд неожиданной зрелости,
Это зрелище средней руки
Лишено общепризнанной прелести -
Выйти на берег тихой реки,
Рефлектируя в рифму. Молчание
Речь мою караулит давно.
Бархударов, Крючков и компания,
Разве это нам свыше дано!
Есть обычай у русской поэзии
С отвращением бить зеркала
Или прятать кухонное лезвие
В ящик письменного стола.
Дядя в шляпе, испачканной голубем,
Отразился в трофейном трюмо.
Не мори меня творческим голодом,
Так оно получилось само.
Было вроде кораблика, ялика,
Воробья на пустом гамаке.
Это облако? Нет, это яблоко.
Это азбука в женской руке.
Это азбучной нежности навыки,
Скрип уключин по дачным прудам.
Лижет ссадину, просится на руки -
Я тебя никому не отдам!
Стало барщиной, ревностью, мукою,
Расплескался по капле мотив.
Всухомятку мычу и мяукаю,
Пятернями башку обхватив.
Для чего мне досталась в наследие
Чья-то маска с двусмысленным ртом,
Одноактовой жизни трагедия,
Диалог резонера с шутом?
Для чего, моя музыка зыбкая,
Объясни мне, когда я умру,
Ты сидела с недоброй улыбкою
На одном бесконечном пиру
И морочила сонного отрока,
Скатерть праздничную теребя?
Это яблоко? Нет, это облако.
И пощады не жду от тебя.
1982
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
