Когда к утру бессонные глаза
закрою я, забывшись ненадолго,
придёт ко мне угрюмая Шиза
в плаще помятом, дредах и наколках.
Едва ли поздороваться успев,
меня встряхнёт и вытащит с постели.
Заварит чаю и заставит:
– Пей!
И станет ныть:
– Опять мы не успели
поговорить. Ведь ты так мало спишь
и бродишь, как сомнамбула с приветом,
лунатиком скользя по краю крыш,
из комнаты не выходя при этом.
И мне наскучило ловить тебя
во снах, коротких, будто вскрик от боли.
И, дред зелёный нервно теребя,
серьезно так добавит:
– Ну доколе?
Спросить стесняюсь, можно ли Шизе
стать человеком? Очень интересно!
Я чай хлебну, попробую десерт,
а ей скажу, что мне самой известно:
– Не убивай, не укради, не лги.
Зри в заповеди – далее по списку...
Но главное, запомни: возлюби!
Себя, меня, всех – будто самых близких.
– Да ладно, жесть, – ответит мне Шиза.
– Так просто?
– Ох, не знаю я, не знаю.
По-всякому бывает. Чудеса
никто не отменял. Ещё по чаю?
И вдруг будильник зверем завопит.
Вскочу, успеть бы на работу к сроку!
А возле уха тихо:
– Возлюби...
Моя Шиза идёт учить уроки.
Так гранит покрывается наледью,
и стоят на земле холода, -
этот город, покрывшийся памятью,
я покинуть хочу навсегда.
Будет теплое пиво вокзальное,
будет облако над головой,
будет музыка очень печальная -
я навеки прощаюсь с тобой.
Больше неба, тепла, человечности.
Больше черного горя, поэт.
Ни к чему разговоры о вечности,
а точнее, о том, чего нет.
Это было над Камой крылатою,
сине-черною, именно там,
где беззубую песню бесплатную
пушкинистам кричал Мандельштам.
Уркаган, разбушлатившись, в тамбуре
выбивает окно кулаком
(как Григорьев, гуляющий в таборе)
и на стеклах стоит босиком.
Долго по полу кровь разливается.
Долго капает кровь с кулака.
А в отверстие небо врывается,
и лежат на башке облака.
Я родился - доселе не верится -
в лабиринте фабричных дворов
в той стране голубиной, что делится
тыщу лет на ментов и воров.
Потому уменьшительных суффиксов
не люблю, и когда постучат
и попросят с улыбкою уксуса,
я исполню желанье ребят.
Отвращенье домашние кофточки,
полки книжные, фото отца
вызывают у тех, кто, на корточки
сев, умеет сидеть до конца.
Свалка памяти: разное, разное.
Как сказал тот, кто умер уже,
безобразное - это прекрасное,
что не может вместиться в душе.
Слишком много всего не вмещается.
На вокзале стоят поезда -
ну, пора. Мальчик с мамой прощается.
Знать, забрили болезного. "Да
ты пиши хоть, сынуль, мы волнуемся".
На прощанье страшнее рассвет,
чем закат. Ну, давай поцелуемся!
Больше черного горя, поэт.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
