0.
Я ещё помню тот день,
когда эмаль, покрывающая трубу парового отопления в моём старом доме,
пошла странными трещинами —
будто пять человечков, нарисованных детской рукой,
пустились в пляс, высоко забрасывая острые колени,
согнув или, напротив, выгнув неестественно длинные шеи.
Чем дольше я смотрел на них,
тем отчётливее ускорялся их танец,
человечки тянули палочки рук друг к другу,
прятали их за спины, воздевали над головами.
Я сфотографировал человечков,
и кадр получился на удивление чётким и статичным.
Надо покрасить трубу заново, подумал я,
поднимаясь из подвала в комнаты,
не то пойдёт ржавчина.
I.
В это же время моя будущая любовница
(тиндер, привет-привет, кажется, у нас всё получится) —
№ 1
(я буду нумеровать героев, чтобы не запутаться —
она не называла имён,
но у неё как-то получалось ловко и складно рассказывать,
не путаясь, кто на ком стоял — я так не умею) —
так вот, № 1 просматривала запись своего выступления
на каком-то-там-конгрессе-системных-архитекторов
и покрывалась красными пятнами
то ли от гнева, то ли от волнения.
Пауза, длинный зум —
углы губ синхронно вниз, глаза широко распахнуты,
с экрана на неё смотрела группа лиц, разделённая попарно:
№ 2. Её почти бывший любовник
и
№ 3. Девушка без установленного статуса,
но не впервые мелькающая рядом с ним в кадрах;
№ 4. Бывшая любовница номера второго
(бывшая его любовницей параллельно с моей будущей любовницей)
и
№ 5. Её новый любовник.
Муж 4-ой пропал без вести год тому, он был лучшим другом 2-го,
что не мешало 2-му быть любовником его жены.
Примечательно, что 2-й успел подружиться с 5-м,
но ни 3-я, ни 5-й не знали о геометрии ситуации ровным счётом ничего.
(Бр-бр-бр, как всё сложно)
Знание всей геометрии, пожалуй, было доступно только 1-й,
моей будущей, напомню, любовнице.
— Хорошо, что я не заметила их в тёмном зале,
пропало бы выступление, ну ты понимаешь.
— написала она мне.
II.
Я отправил ей фотографию трубы.
Ну и что с того, что я не видел её вживую —
прищуренный взгляд,
тонкая ухмылка на фото,
сложноподчинённые предложения,
уместные эмодзи —
почему бы и не показать ей часть моего дома,
если ей предстоит в нём бывать.
— Слушай, — ответила она, — это же арт-объект,
чуть-чуть обработки — и NFT готов,
невзаимозаменяемый токен, цифровой сертификат,
уникальное изображение.
Уникальное изображение, однако, едва уловимо изменилось —
человечки на трубе стали как будто ближе друг к другу.
Я поспешил перевести графическое изображение в векторное.
— А теперь, — написала она, — давай продадим на аукционе.
На спор — когда продашь, тогда и увидимся,
а на барыш…
(она выпала из сети на полчаса)
…покрасим твою трубу.
Ты только представь, —
посыпались в чат обрывки предложения, —
у тебя
будет
две трубы,
хотя и одна
на самом деле.
И та, цифровая,
поверь,
переживёт
настоящую
Она впервые не поставила точку,
а на её клавиатуре, похоже, залипла клавиша ввода —
тело сообщения было пустым на добрую половину.
Это уже было сексуально.
Это была авантюра.
Это было преумножение до избыточного.
Конечно же, я согласился.
III.
— Знаешь, я и не подозревала,
что он может с женой лучшего друга.
Я об этом узнала-то уже после того, как этот друг пропал —
странная какая-то пропажа, внезапная —
узнала случайно.
Она стала не нужна ему сама по себе,
и он выгнал её из своего дома.
Да, при мне. Мы мирно пили чай у него в гостях.
Она — из огромной «Авроры» с уголком скола напротив ручки,
а я — из маленькой «Вместе навсегда» —
такой маленькой, что постоянно приходилось подливать.
Потом всё как-то быстро завертелось, случился скандал —
ну такое, знаешь, когда окна-двери хлопают во все стороны,
спустя час мы с ней оказались уже у меня,
она начала говорить.
Ничего нового, кроме самого факта, я не узнала.
Человек с каждым последующим человеком не меняется,
уникальное, понимаешь, невзаимозаменяемое изображение, —
добавила № 1,
и на экран выкатился кругляш «рука-лицо».
Я понимал. Кроме одного, почему моей будущей
надо было дождаться появления № 3,
той самой девушки неустановленного статуса,
чтобы понять, что пора становиться бывшей для своего подзатянувшегося № 2.
Спросить её об этом я побоялся.
IV.
Оцифрованные пять человечков
были благополучно, но недорого проданы на аукционе —
я навсегда остался автором уникального изображения.
Конвертированных в нормальные деньги эфириумов
действительно хватило на ремонт трубы.
Итак, труба — нет, Труба! —
сверкала новенькой эмалью,
а я ждал свою будущую любовницу к ужину.
Она пришла не одна.
Раскрасневшиеся с мороза, шумные,
смеющиеся какой-то расхожей шутке,
все пятеро толкались в небольшой прихожей,
задевали друг друга рукавами,
высоко поднимали колени,
снимая заснеженную обувь.
Будущая поймала мой взгляд,
упреждающе прищурилась.
— Познакомьтесь, восходящая звезда цифрового искусства, —
голос оказался странно глухим и низким для её угловатой фигуры,
и как будто опаздывал на шаг-другой от движения губ.
— Ты же покажешь нам эту трубу?..
Я вздохнул, улыбнулся и посторонился,
пропуская всю компанию вглубь дома.
V.
… Проснулся я от нестерпимой духоты,
кружилась голова, меня мутило.
Странный дизайн, — мелькнула мысль. —
Круглая комната небольшого диаметра,
стены под ржавчину будто приближаются с каждым вдохом,
где-то вмонтирован динамик —
звук льющейся воды непрерывен.
Нет окон, стены уходят в высоту, потолка не видно.
В полутьме не разобрать лиц, но фигур я насчитал четыре.
Плюс я сам.
Мы молчали.
Альберт Фролов, любитель тишины.
Мать штемпелем стучала по конвертам
на почте. Что касается отца,
он пал за независимость чухны,
успев продлить фамилию Альбертом,
но не видав Альбертова лица.
Сын гений свой воспитывал в тиши.
Я помню эту шишку на макушке:
он сполз на зоологии под стол,
не выяснив отсутствия души
в совместно распатроненной лягушке.
Что позже обеспечило простор
полету его мыслей, каковым
он предавался вплоть до института,
где он вступил с архангелом в борьбу.
И вот, как согрешивший херувим,
он пал на землю с облака. И тут-то
он обнаружил под рукой трубу.
Звук – форма продолженья тишины,
подобье развивающейся ленты.
Солируя, он скашивал зрачки
на раструб, где мерцали, зажжены
софитами, – пока аплодисменты
их там не задували – светлячки.
Но то бывало вечером, а днем -
днем звезд не видно. Даже из колодца.
Жена ушла, не выстирав носки.
Старуха-мать заботилась о нем.
Он начал пить, впоследствии – колоться
черт знает чем. Наверное, с тоски,
с отчаянья – но дьявол разберет.
Я в этом, к сожалению, не сведущ.
Есть и другая, кажется, шкала:
когда играешь, видишь наперед
на восемь тактов – ампулы ж, как светочь
шестнадцать озаряли... Зеркала
дворцов культуры, где его состав
играл, вбирали хмуро и учтиво
черты, экземой траченые. Но
потом, перевоспитывать устав
его за разложенье колектива,
уволили. И, выдавив: «говно!»
он, словно затухающее «ля»,
не сделав из дальнейшего маршрута
досужих достояния очес,
как строчка, что влезает на поля,
вернее – доводя до абсолюта
идею увольнения, исчез.
___
Второго января, в глухую ночь,
мой теплоход отшвартовался в Сочи.
Хотелось пить. Я двинул наугад
по переулкам, уходившим прочь
от порта к центру, и в разгаре ночи
набрел на ресторацию «Каскад».
Шел Новый Год. Поддельная хвоя
свисала с пальм. Вдоль столиков кружился
грузинский сброд, поющий «Тбилисо».
Везде есть жизнь, и тут была своя.
Услышав соло, я насторожился
и поднял над бутылками лицо.
«Каскад» был полон. Чудом отыскав
проход к эстраде, в хаосе из лязга
и запахов я сгорбленной спине
сказал: «Альберт» и тронул за рукав;
и страшная, чудовищная маска
оборотилась медленно ко мне.
Сплошные струпья. Высохшие и
набрякшие. Лишь слипшиеся пряди,
нетронутые струпьями, и взгляд
принадлежали школьнику, в мои,
как я в его, косившему тетради
уже двенадцать лет тому назад.
«Как ты здесь оказался в несезон?»
Сухая кожа, сморщенная в виде
коры. Зрачки – как белки из дупла.
«А сам ты как?» "Я, видишь ли, Язон.
Язон, застярвший на зиму в Колхиде.
Моя экзема требует тепла..."
Потом мы вышли. Редкие огни,
небес предотвращавшие с бульваром
слияние. Квартальный – осетин.
И даже здесь держащийся в тени
мой провожатый, человек с футляром.
«Ты здесь один?» «Да, думаю, один».
Язон? Навряд ли. Иов, небеса
ни в чем не упрекающий, а просто
сливающийся с ночью на живот
и смерть... Береговая полоса,
и острый запах водорослей с Оста,
незримой пальмы шорохи – и вот
все вдруг качнулось. И тогда во тьме
на миг блеснуло что-то на причале.
И звук поплыл, вплетаясь в тишину,
вдогонку удалявшейся корме.
И я услышал, полную печали,
«Высокую-высокую луну».
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
