Евгений Вениаминович ненавидел когда всё хорошо -
Он любил когда ноги промокнут в луже,
Когда дорогу перейдёт большой чёрный кот,
И все дни, в которые бывал убит и простужен.
Но была несчастна его судьба - много лет
Небо было безоблачно, путь был светел,
Он выигрывал в лотерею, не приобретая билет,
Ему улыбались собаки и незнакомые дети.
Лужи испарялись под его ногой,
Становились трёхцветными монохромные кошки -
И возможно что счастлив был бы кто-то другой,
Но только не Евгений Вениаминович Кошкин.
Так случилось, что в городе, где он ждал стихий,
Зомби-хоррора и неисчислимых бедствий,
Жили белые поэты, что писали белые стихи
И желали всего хорошего ему с самого детства.
Белые поэты - это значит белые глаза,
Исполняются их пожелания - хочешь не хочешь.
У своей машины Евгений удалил тормоза,
Но и без них она замедлялась на ухабах и кочках.
И ему переехать бы - по соседству, недалеки,
В чёрном скрюченном городе, в трущобах тернистых,
Жили чёрные поэты, пишущие чёрные стихи -
Сквернословые и нервные силлабо-тонисты.
Они были преисполнены миксом спирта и рифм
И когда появлялся в их городе кто-то белый,
Они посылали его, как корабль на риф,
А уж сглазить прохожего им - обычное дело.
Чёрный город манил, как румяный калач,
В нём Евгений Вениаминович, до этого милый,
Стал таким бы как все - полоумный рифмач,
Злой, горбатый, хромой, но очень счастливый.
Он стоял на границе двух миров как Харон,
Но бурлили мечты и желанья не стихли.
А затем возвращался в город белых ворон,
И писал там стихи без присутствия рифмы.
Потому что искусство поэзии требует слов,
я - один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой,-
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.
Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф - победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя,-
это чувство забыл я.
В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто, туалеты невест - белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей -
деревянные грелки.
Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.
Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Кочет внемлет курантам.
Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут -
тут конец перспективы.
То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор - не кричать же слугу -
да чешу котофея...
То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем - все равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
колесо паровоза.
Что же пишут в газетах в разделе "Из зала суда"?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.
Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
чтоб спросить с тебя, Рюрик.
Зоркость этих времен - это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить - динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.
Декабрь 1969
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
