Посвящается всем заброшенным
детским оздоровительным лагерям
Все те же сосны... Им бы паруса -
Эх, были б лучшие суда на свете!
А в безоконных сирых корпусах
Насквозь лесной гуляет гулко ветер.
И гул его напоминает крики чаек,
Что бьются по заброшенным углам.
Я чувствую - ну как же ты скучаешь
По детским счастливым беспечным голосам!
Скучаешь много лет. Заброшенный, забытый,
Ты ни один тот голос не предал.
И корпуса твои плющом покрыты.
И плющ тот, как в безмолвие провал.
И то безмолвие, как для крыла экзема.
И как крыло, хлопочет дверь кривая.
Настало, друг, такое, видишь, время,
Когда хорошее средь сосен умирает.
Когда большое в тишине берёз
Ветшает на малёхенькие части.
И есть беда из детских тихих слез.
И есть из детских слез святое счастье.
Не выбор наш, чему сегодня быть.
Но где сейчас твои смешные дети?
Ах, эти сосны! Им уже не плыть
Быстрейшими судами на всём свете!
Смотрите, смен бесчисленных друзья -
Далёкий год в дверях разбитых замер.
Как жаль, что нам уйти нельзя
Туда обратно под худыми парусами...
Так гранит покрывается наледью,
и стоят на земле холода, -
этот город, покрывшийся памятью,
я покинуть хочу навсегда.
Будет теплое пиво вокзальное,
будет облако над головой,
будет музыка очень печальная -
я навеки прощаюсь с тобой.
Больше неба, тепла, человечности.
Больше черного горя, поэт.
Ни к чему разговоры о вечности,
а точнее, о том, чего нет.
Это было над Камой крылатою,
сине-черною, именно там,
где беззубую песню бесплатную
пушкинистам кричал Мандельштам.
Уркаган, разбушлатившись, в тамбуре
выбивает окно кулаком
(как Григорьев, гуляющий в таборе)
и на стеклах стоит босиком.
Долго по полу кровь разливается.
Долго капает кровь с кулака.
А в отверстие небо врывается,
и лежат на башке облака.
Я родился - доселе не верится -
в лабиринте фабричных дворов
в той стране голубиной, что делится
тыщу лет на ментов и воров.
Потому уменьшительных суффиксов
не люблю, и когда постучат
и попросят с улыбкою уксуса,
я исполню желанье ребят.
Отвращенье домашние кофточки,
полки книжные, фото отца
вызывают у тех, кто, на корточки
сев, умеет сидеть до конца.
Свалка памяти: разное, разное.
Как сказал тот, кто умер уже,
безобразное - это прекрасное,
что не может вместиться в душе.
Слишком много всего не вмещается.
На вокзале стоят поезда -
ну, пора. Мальчик с мамой прощается.
Знать, забрили болезного. "Да
ты пиши хоть, сынуль, мы волнуемся".
На прощанье страшнее рассвет,
чем закат. Ну, давай поцелуемся!
Больше черного горя, поэт.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
