Глаза открываются...
Резко, как выстрел в упор,
тишину разрывая.
Я помню паденье твое,
но ладони мои —
не замена полету.
Ты в сумку бросаешь слова,
их по звукам,
как четки, считая,
пока я ищу в этом небе
твою безнадёжную квоту.
Предательство? Нет.
Это просто нехватка озона.
В избытке
той самой любви,
что сжигает мосты
за секунду до старта.
Я мчусь по шоссе,
и асфальт закипает
в безумной попытке
стать точкой опоры
на смятой поверхности карты.
Ветер пронзает.
К кому я ревную?
К снежинкам, летящим вслепую?
К поэтам, чьи шубы теплее,
чем верность в холодном бреду?
Я в этой «бесснежной» пустыне
тебя ни к кому не ревную —
я просто боюсь,
что вовек по следам
по твоим не пройду.
Ты бьешься мне в грудь,
разбивая заслоны
и старые тени,
и просишь стихов
перед тем, как получишь
свой главный трофей.
Но приз — это ты.
Вне законов, судов
и пустых опасений,
вне лагерных зон
и заученных наспех ролей.
Не будет.
Глаза открываются...
Резко, как выстрел в упор,
тишину разрывая.
Я буду тюрьмой
и по венам повиликой пройдусь,
чтоб чувства, как стебли,
вросли в этот мир, замирая,
где в ритмы твои,
словно в небо чужое,
вгляжусь.
Забудь про скамью.
Про чистилище ада и рая.
Пусть снег заметёт
все следы
тех, кто алкал огня.
Я буду твоим
диким хмелем,
безумным и нежным,
По кромке обрыва
упрямо уводишь меня.
Пусть ветер пронзает, и рвёт,
всё что после и между.
Я новым свеченьем
по телу в круиз прорасту.
Но чья то рука
сухожилия крутит и тянет...
Мы сами, как белый десант,
обрели высоту.
Нам нечего ждать.
Наше время судить не настанет.
Мы выбрали свет,
но с собою несём черноту.
Когда менты мне репу расшибут,
лишив меня и разума и чести
за хмель, за матерок, за то, что тут
ЗДЕСЬ САТЬ НЕЛЬЗЯ МОЛЧАТЬ СТОЯТЬ НА МЕСТЕ.
Тогда, наверно, вырвется вовне,
потянется по сумрачным кварталам
былое или снившееся мне —
затейливым и тихим карнавалом.
Наташа. Саша. Лёша. Алексей.
Пьеро, сложивший лодочкой ладони.
Шарманщик в окруженьи голубей.
Русалки. Гномы. Ангелы и кони.
Училки. Подхалимы. Подлецы.
Два прапорщика из военкомата.
Киношные смешные мертвецы,
исчадье пластилинового ада.
Денис Давыдов. Батюшков смешной.
Некрасов желчный.
Вяземский усталый.
Весталка, что склонялась надо мной,
и фея, что мой дом оберегала.
И проч., и проч., и проч., и проч., и проч.
Я сам не знаю то, что знает память.
Идите к чёрту, удаляйтесь в ночь.
От силы две строфы могу добавить.
Три женщины. Три школьницы. Одна
с косичками, другая в платье строгом,
закрашена у третьей седина.
За всех троих отвечу перед Богом.
Мы умерли. Озвучит сей предмет
музыкою, что мной была любима,
за три рубля запроданный кларнет
безвестного Синявина Вадима.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
