Образование немного похоже на венерическую болезнь: оно делает тебя непригодным для множества должностей, и к тому же ты испытываешь непреодолимое желание передать его другим.
Опять пишу в твоих чистовиках,
что жизнь моя спокойна и легка,
и что давно журавль в моих руках
сидит послушно.
Что дождь идёт и я иду с дождём -
туда, где вечер никого не ждёт.
И телефонный провод повреждён
драчливой клушей,
что по весне нам вывела цыплят.
Уже взошла пшеница на полях.
И даже, знаешь, больше не болят
колени к ночи.
Ты не звонишь, я знаю отчего.
Ругаю клушу - что за существо!
Ращу цыплят и жду, что ты вот-вот
вернёшься. Впрочем
я не грущу, я шарф тебе вяжу.
Промчится лето - суетливый жук.
Качнет ноябрь, унылый соплежуй,
тоски качели.
Но с ним и ты придёшь, наденешь шарф,
и мы пойдём, подстраивая шаг,
чтоб чуть замедлить наш безумный шар,
чтоб мы успели
сказать друг другу важные слова:
мол, жизнь мольбертна - можно рисовать
всё, что понятно всем как дважды два
и неделимо…
Вот только здесь, в моих черновиках,
совсем другое. И дрожит рука.
Я так устала верить мотылькам,
летящим в зиму...
Опять пишу в твоих чистовиках,
что журавли не тают в облаках,
что не бывает горечи в зрачках
и летней стужи.
Что мир не шар, а маленькое «мы»,
где нет ни тишины, ни кутерьмы,
где мы с тобой успешно спасены
от ветхих слов, застрявших на губах.
Что колос не рассыпался во прах,
и телефон, что смолк в твоих руках —
совсем не нужен.
Но вот взгляни — в моих черновиках
зима стоит на крепких каблуках.
И птица, что держала в кулаках,
давно остыла.
Там телефон изрезан не со зла,
а просто связь по швам не подошла,
И жизнь твоя — не пламя, а зола,
что ты хранила.
Пшеница не взошла — в сухих полях
лишь мёртвый сор лежит на пустырях.
Я знаю, что в твоих черновиках
не ждут финала.
Там шарф — не нить, а душный, серый жгут,
и дни твои — не рана, просто зуд,
а те слова, которых так здесь ждут, —
их слишком мало.
Там шар не сбавит ход, не вздрогнет вдруг,
очерчен мелом бесполезный круг.
И жизнь — не холст, а пыль из-под подков,
летящих мимо.
Нет больше силы верить в мотыльков,
летящих в зиму...
Твой шарф — петля на высохшей тропе.
Ноябрь не соплив — он спит в тебе,
собрав все силы,
чтоб доказать: мольберт давно пустой.
Рисуй не жизнь, а ветер ледяной,
Мотыль не зря летит на свет ночной —
ему там мило...
Ты веришь в шаг, замедливший наш шар,
а здесь — внутри — бушует не пожар,
а просто лёд. Недорогой товар.
Всё это — мимо.
Благодарю Вас!)
А надо верить, надо...
и эт главное проишествие с человеком...
удачи
Большое спасибо!)
Чтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться
Тихо, тихо ползи, Улитка, по склону Фудзи, Вверх, до самых высот!
Есть иной, прекрасный мир,
где никто тебя не спросит
«сколько время, командир»,
забуревший глаз не скосит.
Как тебе, оригинал,
образец родных традиций?
Неужели знать не знал,
многоокой, многолицей
представляя жизнь из книг,
из полночных разговоров?
Да одно лицо у них.
Что ни город — дикий норов.
Кто, играя в города,
затмевал зубрил из класса,
крепко выучит Беда —
всё названье, дальше трасса.
Дальше больше — тишина.
И опять Беда, и снова
громыханье полотна,
дребезжанье остального.
Хочешь корки ледяной,
вечноцарской рюмку, хочешь?
Что же голову морочишь:
«мир прекрасный, мир иной».
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.