Опять пишу в твоих чистовиках,
что жизнь моя спокойна и легка,
и что давно журавль в моих руках
сидит послушно.
Что дождь идёт и я иду с дождём -
туда, где вечер никого не ждёт.
И телефонный провод повреждён
драчливой клушей,
что по весне нам вывела цыплят.
Уже взошла пшеница на полях.
И даже, знаешь, больше не болят
колени к ночи.
Ты не звонишь, я знаю отчего.
Ругаю клушу - что за существо!
Ращу цыплят и жду, что ты вот-вот
вернёшься. Впрочем
я не грущу, я шарф тебе вяжу.
Промчится лето - суетливый жук.
Качнет ноябрь, унылый соплежуй,
тоски качели.
Но с ним и ты придёшь, наденешь шарф,
и мы пойдём, подстраивая шаг,
чтоб чуть замедлить наш безумный шар,
чтоб мы успели
сказать друг другу важные слова:
мол, жизнь мольбертна - можно рисовать
всё, что понятно всем как дважды два
и неделимо…
Вот только здесь, в моих черновиках,
совсем другое. И дрожит рука.
Я так устала верить мотылькам,
летящим в зиму...
Я помню, я стоял перед окном
тяжелого шестого отделенья
и видел парк — не парк, а так, в одном
порядке как бы правильном деревья.
Я видел жизнь на много лет вперед:
как мечется она, себя не зная,
как чаевые, кланяясь, берет.
Как в ящике музыка заказная
сверкает всеми кнопками, игла
у черного шиповика-винила,
поглаживая, стебель напрягла
и выпила; как в ящик обронила
иглою обескровленный бутон
нехитрая механика, защелкав,
как на осколки разлетелся он,
когда-то сотворенный из осколков.
Вот эроса и голоса цена.
Я знал ее, но думал, это фата-
моргана, странный сон, галлюцина-
ция, я думал — виновата
больница, парк не парк в окне моем,
разросшаяся дырочка укола,
таблицы Менделеева прием
трехразовый, намека никакого
на жизнь мою на много лет вперед
я не нашел. И вот она, голуба,
поет и улыбается беззубо
и чаевые, кланяясь, берет.
2
Я вымучил естественное слово,
я научился к тридцати годам
дыханью помещения жилого,
которое потомку передам:
вдохни мой хлеб, «житан» от слова «жито»
с каннабисом от слова «небеса»,
и плоть мою вдохни, в нее зашито
виденье гробовое: с колеса
срывается, по крови ширясь, обод,
из легких вытесняя кислород,
с экрана исчезает фоторобот —
отцовский лоб и материнский рот —
лицо мое. Смеркается. Потомок,
я говорю поплывшим влево ртом:
как мы вдыхали перья незнакомок,
вдохни в своем немыслимом потом
любви моей с пупырышками кожу
и каплями на донышках ключиц,
я образа ее не обезбожу,
я ниц паду, целуя самый ниц.
И я забуду о тебе, потомок.
Солирующий в кадре голос мой,
он только хора древнего обломок
для будущего и охвачен тьмой...
А как же листья? Общим планом — листья,
на улицах ломается комедь,
за ней по кругу с шапкой ходит тристья
и принимает золото за медь.
И если крупным планом взять глазастый
светильник — в крупный план войдет рука,
но тронуть выключателя не даст ей
сокрытое от оптики пока.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
