Художникам надо быть поскромнее и понимать, что они лишь зеркало... И фразы, которые через них идут — они очень часто идут откуда-то свыше, а не из них самих
…а казалось, в Зимбабве ничуть не редеет листва,
комары только жалят лодыжки до дырок в печёнке.
Там крупицы Виктории вальсы танцуют: раз-два-…
и фламинго роняют из маток сопливых птенчонков.
Там в ущельях ущелья души, обнажившись от сих
до ложбинок, царапнутых мягким чебуку – в нокдаун –
кувыркаются, сотню дрожаний, наивно-простых,
открывая, хотя до того их не знали годами.
Ионеску табун носорогов, чернее, чем Аф…,
на помывку ведёт к Лимпопо и их гладит по попкам,
и парит над рекой, как туман, чернозубый шаман,
улыбаясь чужинцам, в кой-сон возмутительно робким.
Нам не снилось Зимбабве – лишь рык леопардовых мод,
мордобои, припадки, сафари воров и вороньи
калькуляторы, вшитые в мёд телефонных немот,
вальпургиевы ночи на горьких руинах Вероны,
пересказы романов, которых писать ни к чему,
простотамность не связанных общим дыханьем отелей,
смуглый бог, выдающий за счастья пакет шаурму,
автомат, угрожающий выстрелить чеки отдельно…
Только знаешь, однажды, в колени зажав простыню,
отстранив через силу похабный дайл-ап косолапый,
я пойму, что устала снотворным в экране тонуть,
приземляясь, как кошка, на боль нецелованных лапок.
Протяну руку дому, что дохнет от вальсиков свай,
благородно дарившему мне право бегства на шлюпке.
И тебе напишу: шелушится в Зимбабве листва
и фламинго с неистовой лёгкостью давят скорлупки
нерождённых птенцов.
Это всё.
Неправо о стекле те думают, Шувалов,
Которые стекло чтут ниже минералов.
Ломоносов
Солдат пришел к себе домой -
Считает барыши:
"Ну, будем сыты мы с тобой -
И мы, и малыши.
Семь тысяч. Целый капитал
Мне здорово везло:
Сегодня в соль я подмешал
Толченое стекло".
Жена вскричала: "Боже мой!
Убийца ты и зверь!
Ведь это хуже, чем разбой,
Они помрут теперь".
Солдат в ответ: "Мы все помрем,
Я зла им не хочу -
Сходи-ка в церковь вечерком,
Поставь за них свечу".
Поел и в чайную пошел,
Что прежде звали "Рай",
О коммунизме речь повел
И пил советский чай.
Прошло три дня, и стал солдат
Невесел и молчит.
Уж капиталу он не рад,
Барыш не веселит.
А в полночь сделалось черно
Солдатское жилье,
Стучало крыльями в окно,
Слетаясь, воронье.
По крыше скачут и кричат,
Проснулась детвора,
Жена вздыхала, лишь солдат
Спал крепко до утра.
В то утро встал он позже всех,
Был сумрачен и зол.
Жена, замаливая грех,
Стучала лбом о пол.
"Ты б на денек,- сказал он ей,-
Поехала в село.
Мне надоело - сто чертей!-
Проклятое стекло".
Жена уехала, а он
К окну с цигаркой сел.
Вдруг слышит похоронный звон,
Затрясся, побелел.
Семь кляч влачат по мостовой
Дощатых семь гробов.
В окно несется бабий вой
И говор мужиков.
- Кого хоронишь, Константин?
- Да Глашу вот, сестру -
В четверг вернулась с имянин
И померла к утру.
У Николая помер тесть,
Клим помер и Фома,
А что такое за болесть -
Не приложу ума.
Настала ночь. Взошла луна,
Солдат ложится спать,
Как гроб тверда и холодна
Двуспальная кровать.
И вдруг ... иль это только сон?-
Идет вороний поп,
За ним огромных семь ворон
Несут стеклянный гроб.
Вошли и встали по стенам,
Сгустилась сразу мгла,
"Брысь, нечисть! В жизни не продам
Толченого стекла".
Но поздно, замер стон у губ,
Семь раз прокаркал поп.
И семь ворон подняли труп
И положили в гроб.
И отнесли его в овраг,
И бросили туда,
В гнилую топь, в зловонный мрак,
До Страшного суда.
1919
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
