Белые куколки, пахнущие рисовой пудрой,
стройные негритянки, пахнущие жёлтыми зёрнами кофе,
бледные замороженные путаны с перегаром спирта и веры в любовь,
оранжевые икарусы, идущие из пункта Икс в объезд,
салатовые листья молодости, вянущие в твоей тарелке,
сухие злаки, умирающие в твоём желудке, -
всё это так тесно повторяется
в каждой стотысячной строке
энтропийных строчилок,
что уже не походит
ни на тебя,
ни на депрессию.
Депрессия просит сдавленного пространства,
ограниченного ума,
сжатого текста,
который повторяется,
поторяется,
повторяя….
Белые кролики, пожирающие морковку,
белые кролики, разбивающие пенсне,
белые-белые кролики, падающие в ямы,
становятся чёрными…
Ты засыпаешь,
обнимая плюшевого медвежонка,
словно в похабном голливудском фильме,
отдающим прогорклой ванилью,
не знающей неба…
Тебе снятся чёрные кролики,
скребущие прямо по пальцам,
не дающие писать,
не позволяющие удивляться,
не смеющие удивлять…
В этой норе никогда не было кроликов,
в этой паутине никогда не случалось дырок,
в этой сети всегда не хватало пространства
даже для самой захудалой депрессии –
только белые куколки, пахнущие рисовой пудрой,
только искалеченные барби в пятнах оливкового масла,
только прозрачные тела, не видимые в чёрной комнате,
только игрушечные машинки,
только детские слова,
только ребячий лепет,
только мамины пирожки,
засохшие в липких мышеловках…
Белые кролики падают в чёрные дыры космоса,
черные кролики надевают белые бумажные перчатки,
серые мыши видят чёрно-белые сны:
чёрные контуры,
белые простыни,
серые тени
на серых шторах,
расписанных серыми буквами
ни
о
чём.
Юрка, как ты сейчас в Гренландии?
Юрка, в этом что-то неладное,
если в ужасе по снегам
скачет крови
живой стакан!
Страсть к убийству, как страсть к зачатию,
ослепленная и зловещая,
она нынче вопит: зайчатины!
Завтра взвоет о человечине...
Он лежал посреди страны,
он лежал, трепыхаясь слева,
словно серое сердце леса,
тишины.
Он лежал, синеву боков
он вздымал, он дышал пока еще,
как мучительный глаз,
моргающий,
на печальной щеке снегов.
Но внезапно, взметнувшись свечкой,
он возник,
и над лесом, над черной речкой
резанул
человечий
крик!
Звук был пронзительным и чистым, как
ультразвук
или как крик ребенка.
Я знал, что зайцы стонут. Но чтобы так?!
Это была нота жизни. Так кричат роженицы.
Так кричат перелески голые
и немые досель кусты,
так нам смерть прорезает голос
неизведанной чистоты.
Той природе, молчально-чудной,
роща, озеро ли, бревно —
им позволено слушать, чувствовать,
только голоса не дано.
Так кричат в последний и в первый.
Это жизнь, удаляясь, пела,
вылетая, как из силка,
в небосклоны и облака.
Это длилось мгновение,
мы окаменели,
как в остановившемся кинокадре.
Сапог бегущего завгара так и не коснулся земли.
Четыре черные дробинки, не долетев, вонзились
в воздух.
Он взглянул на нас. И — или это нам показалось
над горизонтальными мышцами бегуна, над
запекшимися шерстинками шеи блеснуло лицо.
Глаза были раскосы и широко расставлены, как
на фресках Дионисия.
Он взглянул изумленно и разгневанно.
Он парил.
Как бы слился с криком.
Он повис...
С искаженным и светлым ликом,
как у ангелов и певиц.
Длинноногий лесной архангел...
Плыл туман золотой к лесам.
"Охмуряет",— стрелявший схаркнул.
И беззвучно плакал пацан.
Возвращались в ночную пору.
Ветер рожу драл, как наждак.
Как багровые светофоры,
наши лица неслись во мрак.
1963
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
