Холодно, нож в спину, в лицо ветер,
в голову пуля – а я всё равно иду,
чтобы моим пока не рождённым детям
в следующий раз хватило имен и душ…
чтобы всем тем, кто мог быть для них отцами,
было, кого любить и кого бросать.
Я уступаю право – давайте сами,
дети мои, ищите себе отца.
Только мой сын кричит перед сном «боюся!»,
только мой сын вгрызается мне в плечо.
Маленький мальчик против земных союзов,
маленький мальчик хочет поспать еще.
Он не умеет верить и ждет подвоха,
он не привык к объятьям и теплоте…
Господи, пожалей! Ведь ему так плохо…
…дай же мне недарованных мне детей…
Небо с утра нахмурилось и просело –
дети играют в игры на жизнь и смерть.
Дочь моя видит мир обреченно-серым,
странным сплетеньем страха, счетов и смет.
Дочь моя пишет письма на окнах вязью,
дочь моя пишет письма о красоте…
Господи, не мешай этой нашей связи!
…дай же мне недарованных мне детей…
Слышите, я ведь знаю, что небо близко…
я обещаю, что сберегу вам жизнь…
Старший – Серёжа, младшенькая – Алиса.
Боже, ты можешь судьбы в одну сложить!
______Холодно. Ветер в спину. Дышать. Мало.
______Господи. Дети. Эти. Родные. Лица.
______Я понимаю. Если меня. Не стало.
______Значит и им. Теперь. Не судьба. Родиться.
Дети мои надеются стать повстанцами,
чтобы их каждый знал и любой боялся…
«Мамочка, не грусти! Вот представь, останься мы,
кто бы нам поправлял тогда одеяльца?»
Так гранит покрывается наледью,
и стоят на земле холода, -
этот город, покрывшийся памятью,
я покинуть хочу навсегда.
Будет теплое пиво вокзальное,
будет облако над головой,
будет музыка очень печальная -
я навеки прощаюсь с тобой.
Больше неба, тепла, человечности.
Больше черного горя, поэт.
Ни к чему разговоры о вечности,
а точнее, о том, чего нет.
Это было над Камой крылатою,
сине-черною, именно там,
где беззубую песню бесплатную
пушкинистам кричал Мандельштам.
Уркаган, разбушлатившись, в тамбуре
выбивает окно кулаком
(как Григорьев, гуляющий в таборе)
и на стеклах стоит босиком.
Долго по полу кровь разливается.
Долго капает кровь с кулака.
А в отверстие небо врывается,
и лежат на башке облака.
Я родился - доселе не верится -
в лабиринте фабричных дворов
в той стране голубиной, что делится
тыщу лет на ментов и воров.
Потому уменьшительных суффиксов
не люблю, и когда постучат
и попросят с улыбкою уксуса,
я исполню желанье ребят.
Отвращенье домашние кофточки,
полки книжные, фото отца
вызывают у тех, кто, на корточки
сев, умеет сидеть до конца.
Свалка памяти: разное, разное.
Как сказал тот, кто умер уже,
безобразное - это прекрасное,
что не может вместиться в душе.
Слишком много всего не вмещается.
На вокзале стоят поезда -
ну, пора. Мальчик с мамой прощается.
Знать, забрили болезного. "Да
ты пиши хоть, сынуль, мы волнуемся".
На прощанье страшнее рассвет,
чем закат. Ну, давай поцелуемся!
Больше черного горя, поэт.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
