Птицы сидят в клетках.
Звери сидят на ветках.
Или наоборот.
Неважно.
Я тоже сижу.
Без дела или с делом – это тоже неважно.
Главное – я сижу.
Крепко сижу, словно гвоздь в стене.
Словно преступник в тюрьме.
Никому неважно,
за что сидит преступник:
за хулиганство,
за грабительство,
за изнасилование
или за убийство.
Главное то, что он сидит.
Так и со мной.
Сижу и жду погоды.
Но не у моря.
Чтобы оказаться у моря,
необходимо встать.
Сижу целый день
дома.
Все сидят.
Даже одежда.
Платье или пиджак.
И неважно, как
сидит платье или пиджак.
Хорошо или плохо.
Главное – сидит.
Сижу на стуле,
на кровати,
на полу,
на земле,
на небе.
Неважно, где я сижу.
Главное – сижу.
И только одна мысль сидит в моей голове.
Только одна.
Почему я сижу один, а не с кем-то?
Потому что неважно, с кем сидеть.
Главное – сидеть.
2. Об идущих
В этом стихотворении
речь идет об идущих.
Дождь идет.
И мы идем
под дождем.
Домой. Пешком.
Мимо высоток,
мимо друг друга,
идем.
Идем к намеченной цели.
Всегда идем вперед.
Наперекор,
против воли родителей.
Как рыба на червя,
как тряпье на бумагу,
как документы на подпись к начальнику.
Мы идем вслед за учителями.
Мы учимся идти.
Если объявляют войну,
мы идем на войну.
На врага.
В бой.
Из наших ран идет кровь.
Жизнь идет.
Время идет.
Мы идем в рост.
И ты иди.
Иди ты!
3. О стоящих
Столб стоит прямо,
вертикально,
не падает под грузом неба.
Крепко стоит на ногах.
Стоит испокон веку.
Столб стоит так,
как собака стоит над дичью в стойке.
Столб стоит так,
как упрямец стоит на своем мнении
или как часовой стоит на посту.
Около столба стоит дом.
В доме стоит шум.
В одной из комнат дома
стоит мужчина и стоит женщина.
В комнате стоит запах табачного дыма
и вчерашнего супа.
В глазах у женщины стоят слезы.
В глазах у мужчины стоит вопрос.
В гараже стоит автомобиль.
Этот автомобиль стоял у светофоров,
стоял в пробках,
стоял на стоянках,
стоял на парковках.
У мужчины на руке стоят часы.
Перед мужчиной и женщиной
стоит непонимание.
Русским Богом русская земля стоит.
На русской земле люди стоят в очередях
и спрашивают: «За кем стоите?»
Стой.
Стой.
Стой за всех.
Стой на своем.
Стой.
Ибо
это стихи о стоящих,
как настоящие стихи о настоящих людях,
от которых
волосы на голове стоят
дыбом.
4. О лежащих
Лежать.
На спине. На боку. На животе.
В больнице.
С высокой температурой
после операции.
Лежать, как лежат вещи – без употребления.
Лежать, потому что лежащих не бьют.
Лежать, как следы страдания на лице,
как печаль на сердце,
как чувство вины на душе,
как долг гражданина,
мужчины.
Лежать.
Как печать запустения на всем.
Лежать ответственностью на руководителе,
обвинением на свидетеле,
тенью на репутации фирмы.
Все сидящие,
все стоящие,
все идущие
рано или поздно
лягут.
Скоро, скоро будет теплынь,
долголядые май-июнь.
Дотяни до них, доволынь.
Постучи по дереву, сплюнь.
Зренью зябкому Бог подаст
на развод золотой пятак,
густо-синим зальёт Белфаст.
Это странно, но это так.
2
Бенджамину Маркизу-Гилмору
Неподалёку от казармы
живёшь в тиши.
Ты спишь, и сны твои позорны
и хороши.
Ты нанят как бы гувернёром,
и час спустя
ужо возьмёт тебя измором
как бы дитя.
А ну вставай, учёный немец,
мосье француз.
Чуть свет и окне — готов младенец
мотать на ус.
И это лучше, чем прогулка
ненастным днём.
Поправим плед, прочистим горло,
читать начнём.
Сама достоинства наука
у Маршака
про деда глупого и внука,
про ишака —
как перевод восточной байки.
Ах, Бенджамин,
то Пушкин молвил без утайки:
живи один.
Но что поделать, если в доме
один Маршак.
И твой учитель, между нами,
да-да, дружок...
Такое слово есть «фиаско».
Скажи, смешно?
И хоть Белфаст, хоть штат Небраска,
а толку что?
Как будто вещь осталась с лета
лежать в саду,
и в небесах всё меньше света
и дней в году.
3. Баллимакода
За счастливый побег! — ничего себе тост.
Так подмигивай, скалься, глотай, одурев не
от виски с прицепом и джина внахлёст,
четверть века встречая в ирландской деревне.
За бильярдную удаль крестьянских пиров!
И контуженый шар выползает на пузе
в электрическом треске соседних шаров,
и улов разноцветный качается в лузе.
А в крови «Джонни Уокер» качает права.
Полыхает огнём то, что зыбилось жижей.
И клонится к соседней твоя голова
промежуточной масти — не чёрной, не рыжей.
Дочь трактирщика — это же чёрт побери.
И блестящий бретёр каждой бочке затычка.
Это как из любимейших книг попурри.
Дочь трактирщика, мало сказать — католичка.
За бумажное сердце на том гарпуне
над камином в каре полированных лавок!
Но сползает, скользит в пустоту по спине,
повисает рука, потерявшая навык.
Вольный фермер бубнит про навоз и отёл.
И, с поклоном к нему и другим выпивохам,
поднимается в общем-то где-то бретёр
и к ночлегу неблизкому тащится пёхом.
1992
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
