В начале XIX века Клаузиусом была выдвинута теория «тепловой смерти» вселенной, в которой, применяя II начало термодинамики для замкнутых систем, он предположил, что когда-нибудь произойдёт переход всех форм движения в тепловую энергию...
I
Моторчик, что движет воздушные массы, —
разность давления,
рождается ветер его компенсировать —
средство смешения —
орудие, данное хаосом,
несть разрушения
в естественном рвении к смерти,
слепым уравнением
высших неравенств,
что кем-то даны для движения,
а не для решенья.
И в этом круговороте есть что-то мистичное,
ведь свет, разливаясь над хаосом
в акте творения
жизни, стремится к нему, освещая,
свести то различное,
что спрятано в разнице между,
на нет, отыскав равновесие.
Значит ли, сам его поиск и есть
то простое условие
существования всех материальных созданий,
и жизнь куролесит, и…
инстинкт, по которому кто-то
способен познать чистокровие,
гонит не к радости и процветанию —
к гибели,
а тот, кто его обретает,
сливается с хаосом.
Но есть в этой страшной теории смерти,
которую вывели,
нечто, способное вытащить голову,
в кварц погружённую страусом.
II
Всевышний играет в игру,
сотрясая в бескрайней ёмкости
множество ярко и разно окрашенных
маленьких шариков.
В этой игре существующий замысел,
в правилах тонкости
непостижимы,
не то, что весёлые мультики наших смешариков.
А может, тех звёздных фонариков
россыпь — и есть результат игромании
Бога?
В стремлении шариков разных достичь однородности,
смешавшись друг с другом,
постигнуто древнее знание ―
в замкнутом мире лишь этот инстинкт,
гонящий всё к непригодности,
позволил меж жизнью и смертью
прожить уравненьями тленности
всему, кроме божьей вселенной,
даровано ей лишь бессмертие.
Но только ли ей? Безгранична и наша душа,
не задетая леностью.
Для них ограниченность наших законов
с инстинктами этими
тоже стремится во прах.
Свыше них есть нечто божественно,
то, что позволило искре
разжечь вселенную,
человек, он — подобие Бога, а
значит, он Богу немного тождественен —
внесение в хаос порядка
несёт жизнь нетленную.
Жизнь — то игра или всё же
божественный промысел?
Что флуктуация, только одна из бесчисленных
форм вероятности
распределения шариков, или внесение Богом порядка?
Лишь домысел ―
Бог отнимает у избранных этот инстинкт равновесия
не для занятности.
Сбившись инстинктом порядка по цвету
в редчайшие группы прекрасных туманностей,
эти шары загораются в космосе
новыми звёздами.
III
Закон энтропии разорван.
В душе нашей слиты две крайности ―
инстинкт равновесия или инстинкт созидания
между бороздами
движет людьми ради жизни.
Ведь лень — это некая цель равновесия,
стремление к лени, покою при жизни —
стремленье порочное,
как смерть, в коей Бог для души
видит лишь разрушенье, агрессию,
душа лишь с порядком —
создание вечное, прочное.
Значит, что этим инстинктом,
не богом вручённым, владеем с рождения,
как и способностью
также стремиться божественно к вечности.
К хаосу, смерти приводит
инстинкт равновесия и уравнения,
внесение разности света инстинктом порядка
хранит в нас черту человечности.
Где-то внутри помещается вечная боль
и сомнение,
наша душа — лишь сосуд,
изначально в нём две ипостаси заложены —
дьявол и Бог, что
сражаются ради условий и целей движения.
Все равновесием грезят, как средством покоя и мира,
а я им встревожена,
ведь середина греховна, а поиск порядка —
простое условие жизни кого-то духовного.
Нам выбирать — материальные или вечные
мы создания.
Инстинктом порядка морская вода
родниковой становится, годною
утолять нашу жажду.
Мы тоже играем в игру созидания,
Нынче ветрено и волны с перехлестом.
Скоро осень, все изменится в округе.
Смена красок этих трогательней, Постум,
чем наряда перемена у подруги.
Дева тешит до известного предела -
дальше локтя не пойдешь или колена.
Сколь же радостней прекрасное вне тела!
Ни объятья невозможны, ни измена.
* * *
Посылаю тебе, Постум, эти книги.
Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?
Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?
Все интриги, вероятно, да обжорство.
Я сижу в своем саду, горит светильник.
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Вместо слабых мира этого и сильных -
лишь согласное гуденье насекомых.
* * *
Здесь лежит купец из Азии. Толковым
был купцом он - деловит, но незаметен.
Умер быстро - лихорадка. По торговым
он делам сюда приплыл, а не за этим.
Рядом с ним - легионер, под грубым кварцем.
Он в сражениях империю прославил.
Сколько раз могли убить! а умер старцем.
Даже здесь не существует, Постум, правил.
* * *
Пусть и вправду, Постум, курица не птица,
но с куриными мозгами хватишь горя.
Если выпало в Империи родиться,
лучше жить в глухой провинции у моря.
И от Цезаря далёко, и от вьюги.
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Говоришь, что все наместники - ворюги?
Но ворюга мне милей, чем кровопийца.
* * *
Этот ливень переждать с тобой, гетера,
я согласен, но давай-ка без торговли:
брать сестерций с покрывающего тела -
все равно что дранку требовать от кровли.
Протекаю, говоришь? Но где же лужа?
Чтобы лужу оставлял я - не бывало.
Вот найдешь себе какого-нибудь мужа,
он и будет протекать на покрывало.
* * *
Вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
"Мы, оглядываясь, видим лишь руины".
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.
Был в горах. Сейчас вожусь с большим букетом.
Разыщу большой кувшин, воды налью им...
Как там в Ливии, мой Постум, - или где там?
Неужели до сих пор еще воюем?
* * *
Помнишь, Постум, у наместника сестрица?
Худощавая, но с полными ногами.
Ты с ней спал еще... Недавно стала жрица.
Жрица, Постум, и общается с богами.
Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.
Или сливами. Расскажешь мне известья.
Постелю тебе в саду под чистым небом
и скажу, как называются созвездья.
* * *
Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье,
долг свой давний вычитанию заплатит.
Забери из-под подушки сбереженья,
там немного, но на похороны хватит.
Поезжай на вороной своей кобыле
в дом гетер под городскую нашу стену.
Дай им цену, за которую любили,
чтоб за ту же и оплакивали цену.
* * *
Зелень лавра, доходящая до дрожи.
Дверь распахнутая, пыльное оконце,
стул покинутый, оставленное ложе.
Ткань, впитавшая полуденное солнце.
Понт шумит за черной изгородью пиний.
Чье-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке - Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.
март 1972
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
