Есть в жизни каждого урода с трагичным выпуклым горбом всегда одна любовь до гроба, что и кончается гробом: где он лежит с презреньем в морде, уткнувшись свечкой в образа... И, как бы, долей квазимодьей грехи нам отпускает за то, что мы себе иные, жнецы любовной простоты... Вот, в шаге от хиротонии надежда теплится, и ты несешь ее в грудинной клети, бежишь неведомой тропой… Но тут дорога прямо к Лете ведет тебя на водопой, где в рябь бензиновых мозаик, покрытых ряскою людской, багор размашисто вонзает Харон, с есенинской тоской и флегмою морского волка, что не такое рассекал… И мысль свербит, что, как-то, толка ты в жизни так и не сыскал…
Вот я, с утра, возьму - и выпью, а после – лягу и умру… Чтоб не кричать мне боле выпью в пространство разную муру - весь изойду на пыль и серу, расти на холмике трава. Жаль – не по мне, а по соседу всплакнет прекрасная вдова (хотя бы, пусть, она и дура) с диор-аддиктным красным ртом… Но цель у нас - лытдыбр дуо, тут дело, знаете, лифтом: отходы холостяцкой спальни, мозгов натруженных помет. Вот, зазвучит маниакальный мой голос, ямбами пахнет – пускай и низменного сорта, про непотребства или баб... Но из какого микрософта растут слова ты знал, когда б!.. Плюс ко всему - известно точно: ты петушок себе надень – как кюхельбеккерно и тошно под небом тает зимний день - увидишь, выйдя из подъезда, и с этой фишкой в голове ты что-то выпьешь в два присеста, или в один – чего-то две… А дальше - жуй себе баранки, как это исполняю я: внутри - печаль, юани – в банке, и йод в твои собачьи ранки не лечит серость бытия.
Эх, житие – что твой Шумахер: летит все круче с каждым днем... Прошу - не сыпьте соль мне на хер, не бередите водоем высоких чувств, а то накатит, качнется под ногами грунт, – и превратится лаунж пати в нерусский беспощадный бунт, где я, разобранный на части, пойду с повинной головой, поскольку нету в мире счастья и вечной жизни половой, лишь свет с небесного экрана, не освещающий пути ни к вдохновению, ни к храму, и к остановке не пройти... И тут бы, кажется, поверь я, что это видится во сне, но сверху - черные деревья, лежу, как будто, на спине: крутнусь направо – прыснет болью, налево – тоже хоть кричи… Уже летят на снедь воронью в халатах белые врачи, и мне - стеклянным взглядом трупа искать на небе тень Творца... А там лишь Хаббл мертвой лупой глядит в созвездие Тельца.
Итог печален - вылил хронос в толчек, и, в целом, был ослом: кататься надо б не с Хароном, а лапать девушку с веслом... Хотя смазливым был, и прыти хватало сызмальства сполна...
Харон приказывает плыть, и гребет на пушкинском корыте туда, где аццкий cотона.
Скоро, скоро будет теплынь,
долголядые май-июнь.
Дотяни до них, доволынь.
Постучи по дереву, сплюнь.
Зренью зябкому Бог подаст
на развод золотой пятак,
густо-синим зальёт Белфаст.
Это странно, но это так.
2
Бенджамину Маркизу-Гилмору
Неподалёку от казармы
живёшь в тиши.
Ты спишь, и сны твои позорны
и хороши.
Ты нанят как бы гувернёром,
и час спустя
ужо возьмёт тебя измором
как бы дитя.
А ну вставай, учёный немец,
мосье француз.
Чуть свет и окне — готов младенец
мотать на ус.
И это лучше, чем прогулка
ненастным днём.
Поправим плед, прочистим горло,
читать начнём.
Сама достоинства наука
у Маршака
про деда глупого и внука,
про ишака —
как перевод восточной байки.
Ах, Бенджамин,
то Пушкин молвил без утайки:
живи один.
Но что поделать, если в доме
один Маршак.
И твой учитель, между нами,
да-да, дружок...
Такое слово есть «фиаско».
Скажи, смешно?
И хоть Белфаст, хоть штат Небраска,
а толку что?
Как будто вещь осталась с лета
лежать в саду,
и в небесах всё меньше света
и дней в году.
3. Баллимакода
За счастливый побег! — ничего себе тост.
Так подмигивай, скалься, глотай, одурев не
от виски с прицепом и джина внахлёст,
четверть века встречая в ирландской деревне.
За бильярдную удаль крестьянских пиров!
И контуженый шар выползает на пузе
в электрическом треске соседних шаров,
и улов разноцветный качается в лузе.
А в крови «Джонни Уокер» качает права.
Полыхает огнём то, что зыбилось жижей.
И клонится к соседней твоя голова
промежуточной масти — не чёрной, не рыжей.
Дочь трактирщика — это же чёрт побери.
И блестящий бретёр каждой бочке затычка.
Это как из любимейших книг попурри.
Дочь трактирщика, мало сказать — католичка.
За бумажное сердце на том гарпуне
над камином в каре полированных лавок!
Но сползает, скользит в пустоту по спине,
повисает рука, потерявшая навык.
Вольный фермер бубнит про навоз и отёл.
И, с поклоном к нему и другим выпивохам,
поднимается в общем-то где-то бретёр
и к ночлегу неблизкому тащится пёхом.
1992
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
